Я поднял телефонную трубку. В ней щелкало, шуршало, пробивались какие-то далекие чужие голоса, а потом сквозь этот эфирный мусор прорвался знакомый, родной голос.

— Витя? Витя, ты?

— Я, Ленусь. Здравствуй.

— Господи, наконец-то! Я уже думала, телефонистка сбросит. Как ты там? Голос уставший.

Даже сквозь треск линии и сотни километров кабеля её голос действовал на меня как обезболивающее. Напряжение последних дней, накачка у Батурина, холодный пот от воспоминаний о «Кедре» — всё это на секунду отступило на задний план.

— Нормально, — я прикрыл глаза. — Служба идет. Как ты себя чувствуешь?

Лена тихо и тепло рассмеялась.

— Токсикоз почти отпустил, только на вареную колбасу смотреть не могу. Вить, я врачей прошла, все анализы в норме. Я, собственно, почему так ждала звонка… Я приехать хочу.

Накопившаяся усталость слетела с меня в долю секунды.

— В смысле — приехать? Куда?

— К тебе, в Свердловск-46! — в её голосе зазвучали упрямые, деятельные нотки, которые я так хорошо знал. — Витя, ну что я тут в Москве сижу, как клуша? Бумажки перебираю? Я же с ума сойду от скуки. Рапорт напишу, переведусь обратно. У вас там сейчас, говорят, отдельное направление формируют, рабочие руки нужны. И я с тобой буду. На первых месяцах вполне можно работать!

Она говорила быстро, убежденно, приводя логичные, правильные доводы. А у меня перед глазами в этот момент стоял мертвый, вывернутый наизнанку лес на объекте «Кедр». Серая, безжизненная пыль, оседающая на сапогах химзащиты. И треск дозиметра. Этот сухой, пулеметный треск, отсчитывающий полученные рентгены.

У меня похолодело внутри от одной мысли, что эта радиоактивная дрянь может оказаться с ней рядом.

— Отставить, Лена, — мой голос прозвучал резче, чем я планировал.

Я глубоко вдохнул, заставляя себя говорить спокойнее.

— Никаких переводов. Никаких приездов.

— Витя, но почему? Я же…

— Потому что здесь не до семейной жизни, Лен, — я начал выдавать заранее заготовленную легенду, стараясь, чтобы ложь звучала максимально достоверно. — Батурин формирует направление, это правда. Но мы тут на казарменном положении. Спим по четыре часа, жрем сухпайки. Меня в общежитие сунули, тут ни воды горячей толком, ни условий. Ты куда приедешь? В койку с панцирной сеткой?

— Я не боюсь трудностей, ты же знаешь, — упрямо парировала она.

— Знаю. А я боюсь за вас обоих. Лена, послушай меня внимательно, — я перехватил трубку другой рукой. — У нас на носу важный визит. Все стоят на ушах, режим секретности взвинтили так, что мы сами от своей тени шарахаемся. Сиди в Москве. Там лучшие врачи, там спокойствие, там нормальное питание. Мне так будет спокойнее, понимаешь? Если я буду знать, что ты в безопасности.

В трубке повисла долгая пауза. Только шуршали помехи. Лена была умной женщиной и, кажется, уловила в моем голосе то, что я не сказал вслух. Настоящую, неподдельную тревогу.

— Ладно, — наконец тихо, но покорно сказала она. — Как скажешь, товарищ лейтенант. Убедил. Но ты же понимаешь, что мы не можем вечно жить на два города? Тем более… статус нужно оформлять.

— Вот об этом я и хотел поговорить, — я с облегчением выдохнул, переводя разговор на безопасные, мирные рельсы. — В Москву меня Батурин сейчас не отпустит, даже на три дня. Это исключено. Значит, расписываемся и играем свадьбу здесь, в Свердловске-46. Я свяжусь с местным ЗАГСом, нас как спецсотрудников распишут без месячного ожидания.

— В закрытом городе? — Лена хмыкнула. — Дальних родственников не позовешь, их через КПП не пропустят.

— Позовем самых близких, оформим разовые спецпропуска по линии Комитета. Батурин подпишет, никуда не денется. Зато с остальным проблем не будет.

Мы начали обсуждать то, что возвращало нас в нормальную, человеческую реальность из этого мира секретов и мутаций. Советская свадьба — это всегда спецоперация по снабжению.

— Справка для салона новобрачных у тебя на руках? — спросил я деловым тоном. — Мы же в Москве заявление так и не успели подать.

— Я через девчонок в нашем старом отделе сделала, — Лена хмыкнула. — С круглой печатью, всё как положено.

— Отлично. Значит так, платье, фату и туфли ищешь в Москве. С этой справкой пойдешь в салон для новобрачных, там вроде выбор есть. Если что, подключи девчонок из отдела, у них связи в ГУМе остались. Кольца тоже бери там. Золото лучше в столице брать, здесь с размерами беда.

— Хорошо, кольца и наряд на мне, — согласилась Лена, и я услышал, как она зашуршала бумагой, видимо, делая пометки. — А что с банкетом? Вить, только не столовая с алюминиевыми вилками.

— Обижаешь. Свердловск-46 — город закрытый, снабжение по высшей, московской категории. Я через ОРС договорюсь, накроем столы в ведомственном ресторане «Урал». Закажу икру, балык, коньяк нормальный армянский достану через спецраспределитель. Все будет по высшему разряду, Ленусь. Никакой алюминиевой посуды. Хрусталь и белые скатерти.

Я говорил это, и сам начинал верить в эту светлую, мирную картинку. Ресторан, музыка, Лена в белом платье. Жизнь, которая должна продолжаться несмотря ни на какие аномалии и директивы.

— Звучит… как план, — её голос потеплел, в нем снова появилась радость. — Я уже скучаю, Вить. Очень.

— Я тоже, родная. Береги себя. Гуляй на свежем воздухе, спи побольше. И ни о чем не волнуйся. Я здесь всё подготовлю.

— Целую тебя. Заканчивай там быстрее со своими визитами.

— Работаем над этим. Сиди в Москве и готовься к статусу жены. Обнимаю. Конец связи.

Я положил трубку на рычаги.

Мой рабочий стол в новом кабинете на изолированном этаже стремительно превращался в братскую могилу бюрократии. Настоящая оперативная работа процентов на восемьдесят состоит из перекладывания бумаг. Тот, кто думает иначе, просто никогда не служил в Комитете. Я сидел под желтоватым светом настольной лампы, механически затягиваясь сигаретой, и методично просеивал расписанную на меня Батуриным входящую почту. Сводки мероприятий — ничего интересного. Согласования схем движения для колонн Спецстроя, идущих в обход будущего маршрута МАГАТЭ. Заявки в ОРС на усиленное питание для прикомандированных. Справки, докладные, почтовая переписка. Скучная, нудная, выматывающая серая рутина, от которой начинало ломить глаза.

Я отложил в сторону очередной рапорт по линии хозяйственного обеспечения и потянулся к последнему документу в стопке. Это был плотный пакет из крафт-бумаги. На лицевой стороне — красная диагональная полоса и оттиск штампа: «Совершенно секретно. Только лично». В левом верхнем углу размашистый росчерк Батурина и моя фамилия.

Я затушил сигарету в переполненной пепельнице, аккуратно вскрыл пакет и извлек несколько листов плотной бумаги с наклеенными на них узкими полосками текста. Расшифровка шифротелеграммы. Отправитель — Управление «К» Первого главного управления КГБ СССР. Внешняя контрразведка.

Текст касался утвержденного поименного состава делегации МАГАТЭ, которая должна была прибыть в наш санаторий.

Я начал вчитываться в сухие строчки характеристик. Никаких сюрпризов поначалу не предвиделось. В основном это были классические «ботаники» от мировой науки. Настоящие, заслуженные ядерщики. Доктор физики из Массачусетского технологического, профессор из Мюнхена, эксперт по дозиметрии из МАГАТЭ со штаб-квартирой в Вене. Их профили были расписаны скупо: ученые степени, публикации, количество браков, отсутствие компрометирующих связей со спецслужбами противника. Эта публика приедет щелкать дозиметрами, брать пробы грунта и писать умные отчеты о том, что советский «самовар» просто не выдержал тепловой нагрузки.

Но на третьем листе ритм текста резко изменился. Один член группы был расписан так подробно, словно ПГУ вело его не один год.

«Романчук Питер (Петро). Год рождения: 1938. Место рождения: Украинская ССР, Станиславская (Ивано-Франковская) область. В 1944 году вывезен родителями на территорию Польши в ходе отступления немецких войск. С 1945 по 1949 год находился в лагере для перемещенных лиц (Ди-Пи) в американской зоне оккупации Германии. В 1949 году семья эмигрировала в США».

Я провел пальцем по строчкам. Идеальная стартовая площадка для формирования стойкого антисоветского мировоззрения. Мальчик вырос в среде жесткой эмиграции, впитав ненависть к Союзу с молоком матери.

«…В 1963 году поступил на службу в Вооруженные силы США. Проходил службу в подразделениях войсковой разведки. Принимал участие в боевых действиях во Вьетнаме. Отмечен правительственными наградами США. С 1974 года — кадровый сотрудник Разведывательного управления Министерства обороны США (РУМО). Специализация: агентурная разведка, сбор данных о советских ядерных и военных объектах».

РУМО. Военная разведка Пентагона. Не ЦРУ с их политическими играми и вербовкой дипломатов, а жесткие военные прагматики. Американские генералы не поверили в нашу легенду об аварии на гражданском объекте и прислали своего лучшего пса в овечьей шкуре инспектора МАГАТЭ.

Я читал дальше, и внутри меня, отодвигая на задний план уставшего опера Ланцева, начал просыпаться Череп. Мой старый позывной, моя вторая, въевшаяся под кожу натура.

«…В совершенстве владеет русским и украинским языками (воспитывался в жесткой языковой среде эмигрантов). Глубоко знаком с современным советским менталитетом, спецификой быта и неформальных отношений. Данные навыки отработаны в рамках программы „глубокого погружения“ РУМО и закреплены за годы оперативной работы с советским контингентом в Восточной Германии. Прошел спецподготовку по методам ухода от наружного наблюдения, контрнаблюдению и моментальной вербовке. Выводы: является самым опасным участником группы. Требует максимального, беспрерывного контроля. При организации мероприятий учитывать, что объект полностью осведомлен о методах работы советских спецслужб и алгоритмах проведения оперативных игр».

Я отложил листок, откинулся на спинку стула и сцепил пальцы в замок.

Питер Романчук. Умный, мотивированный, подготовленный противник. Он не станет, как дешевый шпион из кино, перелезать ночью через забор санатория или прятать микропленку в каблуке. Он будет действовать тоньше. Он будет слушать, как матерится сантехник в коридоре. Он попытается найти слабину в ком-то из настоящих, штатских ученых, которых мы прикомандируем к делегации для создания массовки.

Если мы приставим к нему плотную наружку, он это срисует в первые же десять минут и поймет, что мы чего-то панически боимся. Если мы дадим ему свободу действий — он докопается до «Кедра» или до БН-800.

Череп внутри меня холодно и расчетливо анализировал расклад. С таким противником нельзя играть в прятки. Он все равно найдет то, что спрятано плохо. Значит, нужно сделать так, чтобы он нашел то, что мы позволим ему найти.

В оперативной игре с таким противником старое правило «держи врага ближе, чем друга» было не красивой метафорой, а единственным шансом на победу.

Утренняя планерка у Батурина началась с мажорной ноты. Майор Тарасов — хваткий, жилистый опер, которому поручили контролировать периметр и пресекать вылазки «сталкеров», — докладывал с плохо скрываемым самодовольством.

— … в результате грамотно спланированных агентурно-оперативных мероприятий, сегодня ночью на участке «север-три» взята с поличным группа лиц из числа местных жителей. Пытались преодолеть инженерные заграждения с помощью спецножниц. При себе имели пустые рюкзаки, дозиметры кустарного производства и схемы местности с пометками.

Тарасов сделал эффектную паузу, оглядывая стол.

— Клиенты уже в изоляторе, дают показания. Оформим через следователей прокуратуры грамотный букет: покушение на хищение государственного имущества по 89-й статье, плюс Указ Президиума по незаконному проникновению на особо режимный объект. Пойдут по этапу лет на пять минимум. И другим неповадно будет лезть в Зону за «артефактами».

— Добро, — Батурин удовлетворенно кивнул, делая пометку в своем блокноте. — Отличная реализация, Тарасов. Вот что значит правильная работа с негласным аппаратом. Всем брать в пример. Первый конкретный, осязаемый результат нашего направления.

Остальные одобрительно загудели.

Я сидел, молча рисуя ручкой геометрические фигуры на листе бумаги. Череп смотрел на эту сцену с холодной, прагматичной усмешкой. Посадить двух-трех идиотов с кусачками — это, конечно, красиво. Жирная, сочная «палка» в отчет, которая прямо сейчас полетит победной шифровкой на Лубянку. Но в преддверии визита спецов вроде Питера Романчука разбрасываться таким материалом было непростительной глупостью.

— На этом всё. За работу, товарищи офицеры, — скомандовал Батурин.

Стулья заскрипели. Опера потянулись к выходу, на ходу обсуждая текучку. Я отложил ручку, но со своего места не поднялся.

— Разрешите, товарищ подполковник? Вопрос не для протокола.

— Слушаю, Ланцев. Только коротко. У меня доклад в Москву.

— Я хочу поработать с задержанными, прошу пока не передавать их следователям.

Батурин нахмурился. Радость от первого успеха мгновенно слетела с его лица, сменившись жестким, чиновничьим недоумением.

— Ты в своем уме, лейтенант? Это стопроцентная реализация. Готовое дело. Мне нужно показывать руководству, что созданное направление работает, а не штаны просиживает.

— Вы показываете им синицу в руках, — спокойно возразил я. — А я предлагаю поймать журавля. Товарищ подполковник, давайте смотреть на шаг вперед. Делегация МАГАТЭ — это не только официальные экскурсии по нашему расписанию. Вы читали справку ПГУ. Такие волки, как Романчук, не верят официальным бумагам и правильным докладам. Они обязательно попытаются собрать информацию через неофициальные источники. Пойдут в народ, попытаются наладить контакты с обслугой, будут искать тех, кто реально лазил за периметр.

Батурин молчал, барабаня пальцами по столешнице. Он умел слушать, когда дело касалось серьезных раскладов и его личной карьеры.

— Сталкеры — это золотая жила для западников, — продолжил я, усиливая нажим. — И Романчук со стопроцентной вероятностью попытается нащупать этот контингент в городе. А теперь представьте, что мы этих ночных ходоков сейчас торжественно сажаем. Канал закрыт. Иностранцы будут искать выходы на других, неконтролируемых нами людей, и рано или поздно найдут.

— И что ты предлагаешь? — прищурился Батурин.

— Завербовать. Подвесить на глухой крюк той самой 89-й статьи, с перспективой реального срока. Объяснить популярно: либо они едут валить лес, либо возвращаются в город и очень убедительно играют свою обычную роль. Мы внедрим их обратно в среду. Позиции в этой среде нам сейчас жизненно необходимы. И когда люди из МАГАТЭ начнут аккуратно искать подходы, они выйдут прямо на наших подопечных.

В кабинете повисла вязкая тишина. Батурин боролся с собой. Карьерист в нем требовал немедленного рапорта наверх о блестяще проведенном задержании. Но опытный чекист понимал, что моя схема дает в руки отделу куда более мощный инструмент влияния на саму делегацию.

— Тарасов будет рвать и метать, — наконец медленно произнес Батурин, глядя мне в глаза. — Это его разработка. Он ночами в засадах сидел.

— Тарасову выпишем премию и благодарность за грамотную вербовку исключительно ценной агентуры, — парировал я. — Это ценится ничуть не меньше, чем посадка.

Подполковник тяжело вздохнул и захлопнул свой блокнот, перечеркивая так и не состоявшийся победный доклад.

— Умеешь ты, Ланцев, испортить праздник. Забирай материал. Работай с ними по твоей схеме. Но учти: если эти деятели сорвутся с крючка или начнут двойную игру, головы полетят у нас обоих.

— Не сорвутся, — твердо ответил я, поднимаясь. — Подвесим так, что дернуться побоятся.