Рассвет в горах Пактии наступает резко. Темнота еще держится в низинах, когда вершины скал уже окрашиваются серым. Штурмовая группа заняла исходный рубеж за сорок минут до начала операции. Камень глушил звуки. Бойцы рассредоточились в «зеленке» и за валунами, контролируя сектора.

Атака началась без артиллерийской подготовки. Ровно в 04:30 снайперские пары отработали по дозорным на вышках и пулеметным расчетам, прикрывавшим подходы к периметру. Глухие хлопки автоматов АКМС с приборами бесшумной стрельбы растворились в утреннем воздухе. Фигуры в чалмах просто осели на доски настилов, не успев поднять тревогу.

Сразу после снятия часовых ударил АГС-17. Серия тридцатимиллиметровых гранат легла точно по центру лагеря, где располагались палатки основной массы боевиков. Сухие разрывы. Облака каменной крошки и пыли. Осколки посекли брезент и живую силу противника. Дезориентация в стане врага позволила штурмовым тройкам пересечь внешний периметр. Движение короткими перебежками. Подавление огневых точек на ходу.

Спустя три минуты после начала штурма противник вышел из состояния первичного шока. Хаотичная стрельба сменилась организованным сопротивлением. Плотный пулеметный огонь из укрепленного ДОТа на правом фланге заставил вторую штурмовую подгруппу залечь за обломками глинобитной стены.

Командир группы «Вымпел» Пашков действовал в составе подгруппы прикрытия. Он быстро оценил дистанцию до ДОТа — около восьмидесяти метров. Сменил позицию, уйдя в слепую зону пулеметчика по высохшему арыку. Выдвинулся на рубеж атаки. Осмотрел амбразуру. Взял поправку на боковой ветер. Зарядил ВОГ-25 в подствольный гранатомет. Отработал по навесной траектории. Граната легла точно в узкую щель ДОТа. Глухой взрыв внутри каменной коробки. Пулемет замолк. Пашков проверил результат визуально, подал знак группе и продолжил движение.

Сопротивление душманов сместилось к складским помещениям в глубине лагеря. Огонь стал прицельным. Идущий слева от Пашкова боец резко споткнулся, словно налетел на невидимую преграду, и завалился на бок. Пулевое ранение в бедро. Никаких криков. Замыкающий двойки рывком затащил раненого за камни, ухватив за лямки разгрузки.

Быстрое вскрытие ИПП. Наложение резинового жгута Эсмарха выше входного отверстия. Фиксация времени на лбу раненого маркером. Укол промедола из шприц-тюбика прямо через плотную ткань формы. Обезболивание подействовало быстро. Раненый тяжело дышал, сжимая зубы. Двое бойцов немедленно открыли плотный подавляющий огонь по укрытиям противника, обеспечивая коридор для эвакуации «трехсотого» в тыл. Темп наступления не снизился.

В это же время в каменной постройке у северного выхода из лагеря трое американских инструкторов реализовывали протокол компрометации базы. Никакой паники или суеты. Старший группы, сухопарый мужчина отдал короткую команду на эвакуацию. Радист инициировал термитную шашку над вскрытым сейфом. Яркая вспышка начала плавить содержимое. Романчук отвернулся, зная, что ключевой блокнот с логистикой ПЗРК уже находятся в герметичном пакете под его разгрузкой.

Петро извлек из рюкзака брикет пластида с часовым механизмом. Он закрепил заряд между двумя транспортными контейнерами с ПЗРК «Стингер», которые невозможно было вынести. Установил таймер на десять минут. Инструкторы покинули постройку через скрытый лаз, ведущий в систему высохших русел — вади. Призывы местного полевого командира помочь в отражении атаки русских они проигнорировали, тактически грамотно отходя в сторону пакистанской границы.

Группа отхода двигалась быстро. Романчук шел замыкающим. В этот момент ущелье накрыл неприцельный пулеметный обстрел — советские подразделения блокирования перекрывали пути возможного отступления.

Поднявшееся облако пыли Романчук использовал как тактический шанс. Он намеренно сбил шаг, пропуская американцев вперед, и бесшумно скользнул за массивный скальный выступ. Группа инструкторов, не заметив потери замыкающего, продолжила отход по дну высохшего русла. Романчук остался один. Сбросив предохранитель автомата, он замер в слепой зоне.

Я заранее просчитал векторы отхода инструкторов. Единственный скрытый маршрут от складского комплекса пролегал через систему высохших русел. Логика подсказывала, что Романчук пропустит свою группу вперед у самого входа в вади, замаскировавшись за скальным выступом. Эта слепая зона выпадала из секторов обстрела. Оставив бойцов обеспечения контролировать периметр хранилища, я выдвинулся к массивному валуну у начала тропы.

Романчук обнаружил себя именно там, где и диктовал рельеф — в глубокой тени скального козырька. Один. Он бесшумно шагнул из-за валуна, не делая резких движений. На нем была запыленная натовская экипировка, разгрузка, шлем. Оружие опущено стволом вниз, руки находились в стартовой позиции.

Дистанция между нами сократилась до трех метров. Романчук остановился. Его лицо осветилось утренним светом, пробивающимся сквозь щели скального козырька. Руки расслаблены, ладони открыты. Демонстрация отсутствия агрессии.

Я стоял прямо. Автомат в положении «патруль» — приклад под мышкой, ствол опущен, палец над спусковой скобой. Мое второе сознание, Череп, работало в фоновом режиме: сканировало периметр, оценивало сектора обстрела, фиксировало пути отхода. В зоне боевых действий паранойя — это инструмент выживания.

Мы сделали шаг навстречу друг другу. Короткое, жесткое рукопожатие. Сухой хват. Эмоции остались за кадром. Факт того, что он стоял здесь, рискуя головой, значил больше любых слов. Я отступил на полшага назад, возвращая дистанцию контроля.

— Как ты узнал? — голос звучал ровно, без интонаций. — Я в Кабуле под прикрытием.

Романчук не удивился вопросу.

— Аналитический отдел РУМО работает в связке с АНБ. Они ведут непрерывную фото- и видеофиксацию всех сотрудников советского представительства. Перед заброской в Пактию нас гоняли по базам данных. Давали ориентировки на ключевых функционеров КГБ в Кабуле.

Он сделал короткую паузу, выравнивая дыхание.

— Если бы это была подстава, — произнес он, глядя мне прямо в глаза, — вы бы сейчас штурмовали пустой квадрат, а на высотах вас ждала бы засада пакистанского спецназа или перекрестный огонь ДШК. Я отдал вам этот лагерь. Слил логистику. Подставил свою группу под отсекающий огонь.

С этой логикой не поспоришь. Потери, понесенные противником в ходе штурма, многократно превышали допустимые рамки любой оперативной игры.

— Что заставило тебя использовать экстренный канал связи, Петро.

Романчук опустился на один из валунов. Я остался стоять, контролируя сектор подхода.

— Американцы меняют стратегию, — начал он. — Поставки «Стингеров» — это только первый этап. Приоритетная задача РУМО — захват полностью исправного борта Ми-24. Им нужна машина с рабочими блоками системы распознавания «свой-чужой», актуальными таблицами частот радиообмена и, главное, с новейшими комплексами бортовой защиты.

Я нахмурился.

— Сбить и вывезти обломки они уже пытались. Взять целым в бою невозможно. Экипажи имеют приказ на подрыв.

— Силового захвата не будет, — Романчук покачал головой. — Готовится операция по угону. Работают точечно по летному составу. Ищут уязвимое звено.

— Твоя роль в операции?

— Никакая, — быстро ответил Романчук. — Информация у меня оказалась по воле случая, больше я ничего не знаю.

Угон «Крокодила» нанес бы колоссальный удар по безопасности наших ВВС и дал бы противнику ключи к радиоэлектронной борьбе.

Романчук сверился с командирскими часами на запястье.

— Через двенадцать часов, согласно протоколу отхода, моя группа пересечет границу. Точка сбора — тренировочный лагерь под Пешаваром. Месяц ротации и доукомплектования.

— Значит, Пешавар, — я достал из кармана разгрузки блокнот, быстро набросал схему. — Прямые контакты исключены. Работаем вслепую. Запоминай протокол связи. Старый город, базар Кисса-Хвани. Медный ряд. Лавка торговца посудой по имени Тарик. У него над входом висит латунный кувшин с отбитой ручкой. Торговец используется втемную, сам к лавке не подходишь. Тайник закладывает наш курьер — слепой контрабандист. Он работает на этом маршруте десятилетиями и вне подозрений местной полиции.

Романчук кивнул, фиксируя данные.

— Твой маркер для съема — сигнальное объявление в местной еженедельной газете о продаже комплектующих для советских внедорожников.

— Принято. Базар Кисса-Хвани, Тарик, еженедельная местная газета.

Романчук кивнул и поправил лямки рейдового рюкзака.

— Мне пора, Виктор.

— Береги себя, Петр.

Я первым сделал движение на встречу для крепкого рукопожатия обеими руками. Он развернулся и двинулся вдоль скальной гряды. Его силуэт сливался с серым камнем ущелья. Через полминуты Романчук растворился в складках рельефа, словно его здесь никогда не было.

Я остался на позиции. В течение пятнадцати минут контролировал сектор отхода, обеспечивая прикрытие. Горы молчали…

Эхо последних пулеметных очередей, многократно отраженное от скальных стен ущелья, растворилось в разреженном горном воздухе. Наступила специфическая тишина, прерываемая лишь отрывистыми командами командиров штурмовых групп, лязгом остывающего металла и сухим треском догорающих строений лагеря. Воздух стал плотным. В нем смешались запахи сгоревшего пороха, тротила, горелой плоти и вездесущей пыли, поднятой разрывами гранат.

Я вернулся к своим. Началась рутина зачистки. Досмотровые тройки спецназа планомерно обходили территорию уничтоженного объекта. Алгоритм действий был отработан до автоматизма. Тела убитых боевиков лежали там, где их настигли пули или осколки. Никто не испытывал к ним ни ненависти, ни жалости — противник перешел в категорию обезвреженных объектов.

Бойцы работали хладнокровно и методично. Оружие откидывалось в сторону. Тела быстро, но тщательно обыскивались. Выворачивались карманы шаровар, вспарывались подкладки халатов, срезались брезентовые разгрузки — «лифчики». Досмотровые группы изымали все, что могло представлять оперативную ценность: засаленные блокноты с арабской вязью, схемы минирования, списки позывных, пачки пакистанских рупий и афгани. У каждого третьего душмана в карманах находили спрессованные комки опиума-сырца — стандартный стимулятор и валюта в одном флаконе.

Личное оружие боевиков складировалось отдельно. Китайские клоны автомата Калашникова — «Тип-56» с характерными откидными игольчатыми штыками, старые британские винтовки «Ли-Энфилд», безоткатные орудия. Тела противника оставались на камнях. Горы заберут свое. Советские войска не занимались эвакуацией убитых душманов, за исключением тех случаев, когда требовалось предъявить труп крупного полевого командира для визуального опознания и отчета перед штабом армии.

У восточной стены частично уцелевшего глинобитного строения, служившего, судя по остаткам радиоантенн, узлом связи, был организован временный пункт сбора раненых. Я прошел мимо, фиксируя картину исключительно в рамках оценки боеспособности подразделения перед отходом. Никакой лирики. Только физиология и сухая статистика потерь.

Грязные, пропитанные темнеющей кровью бинты. Серые, осунувшиеся лица бойцов, потерявших много крови и балансирующих на грани болевого шока. Резкий, бьющий в нос химический запах медикаментов из индивидуальных перевязочных пакетов, перебивающий вонь гари. Санинструктор, матерясь сквозь зубы, работал без остановки.

Пулеметчику с осколочным ранением плеча санинструктор вколол промедол из шприц-тюбика прямо через плотную ткань формы. Жгут Эсмарха был наложен жестко, кожа ниже перехвата приобрела синюшный оттенок. Время наложения зафиксировано маркером на лбу — стандартный армейский протокол.

А в трех метрах от стонущих людей аккуратным штабелем лежали главные трофеи этой операции. Матово поблескивающие тубусы американских переносных зенитно-ракетных комплексов «Стингер», новейшие британские УКВ-радиостанции в ударопрочных корпусах, целеуказатели и приборы ночного видения.

Глобальная бухгалтерия Холодной войны не терпела сантиментов. В кабинетах Лэнгли и на полигонах транснациональных корпораций тестировались новые системы вооружений и оценивалась эффективность ПЗРК против наших тепловых ловушек. А здесь, на безымянных высотах Пактии, этот расчетный счет закрывался кровью восемнадцатилетних парней из-под Рязани или Омска. Две мировые системы сошлись в клинче, где жизни пехоты — лишь неизбежные издержки. Это не вызывало эмоций, только холодное, профессиональное раздражение. Механизм работал именно так, и эти вводные приходилось учитывать при каждом оперативном планировании.

Спустя двадцать пять минут над перевалом появилась эвакуационная группа. Пара многоцелевых вертолетов Ми-8МТ с подвесными блоками неуправляемых реактивных снарядов зашла на посадку. Вертолеты зависли в метре от земли, подняв шквалом от несущих винтов плотную, слепящую завесу из песка, мелкого щебня и сухой травы.

Погрузка прошла по жесткому таймингу. Сначала на борт занесли носилки с тяжелыми «трехсотыми», затем быстро запрыгнул остальной личный состав штурмовых групп. Мы разместились в тесном десантном отделении первого борта. Жесткая вибрация двигателей ТВ3–117 немедленно передалась через ребристый дюралюминиевый пол на подошвы ботинок. Воздух внутри кабины мгновенно пропитался запахом сгоревшего авиационного керосина. Борттехник с усилием задвинул боковую сдвижную дверь, отсекая оглушительный шум турбин до приемлемого гула. Вертолет тяжело оторвался от грунта, заложил крутой вираж, набирая высоту, и лег на обратный курс в сторону Баграма.

Убедившись, что борт вышел из зоны возможного поражения стрелковым оружием, я открыл рюкзак с изъятой документацией. Я начал беглый анализ. Бумаги оказались пустышкой — обрывки черновых хозяйственных журналов. Западные инструкторы успели перед отходом сжечь основной массив данных.

Сидящий по левую руку капитан Пашков чуть подался вперед. Периферийным зрением я заметил, как он вытягивает шею, пытаясь сквозь тусклое освещение кабины скользнуть взглядом по строчкам документа в моих руках. Профессиональное любопытство спецназовца, привыкшего знать, ради чего он рискует жизнью.

Я молча, не меняя выражения лица, сдвинул верхний лист, полностью перекрывая текст.

— Шею свернешь, — ровно произнес я, глядя прямо перед собой на серую бронеспинку пилотской кабины. — У тебя допуска к этому уровню нет.

Пашков откинулся на жесткую ребристую скамью. В глазах мелькнула кривая усмешка.

— Да я просто арабскую вязь изучаю, Виктор Сергеевич, — хрипло отозвался он, стараясь перекричать гул редуктора. — Вдруг там секретный рецепт плова записан. Или адреса лучших дуканов в Пешаваре.

— Не суй нос туда, куда не следует.

Пашков коротко кивнул и послушно отвернулся к круглому иллюминатору, в котором проносились безжизненные бурые хребты. Мы доверяли друг другу в бою, его навыки не раз спасали мне жизнь, но информационные контуры в структуре госбезопасности не пересекаются. И он, как кадровый офицер, отлично знал эти правила. Каждый несет только свою часть веса.

Я сложил листы по сгибам, убрал их обратно в герметичный пакет и спрятал глубоко под разгрузку, застегнув карман на пуговицу. Добытые документы — мусор. Настоящий, стратегический результат операции не фиксировался на бумаге. Он остался в моей памяти после короткого доклада Романчука.

Угон боевого вертолета Ми-24. «Крокодила». Мое второе сознание, Череп, полностью переключилось в режим активного синтеза и оперативного планирования. Я отключился от тряски вертолета, запахов и стонов раненых. Началась чистая аналитика.

«Крокодил» — это не просто транспортное средство. Это летающая крепость, символ советского доминирования в воздухе Афганистана. Машина, которую моджахеды боятся панически. Но главное — это электронная начинка.

РУМО и ЦРУ жизненно необходимо получить доступ к актуальным блокам системы государственного радиолокационного опознавания «свой-чужой» (СРО-2 «Хром»). Им нужны таблицы частот и алгоритмы работы закрытых каналов радиообмена. Им требуются технические спецификации станции оптико-электронных помех СОЭП-В1А «Липа», которая эффективно сбивает с толку головки самонаведения их «Стингеров». Они хотят изучить станцию предупреждения об облучении СПО-15 «Береза» и прицельный вычислительный комплекс. Получение полностью рабочей машины с нетронутой электроникой даст противнику ключи к системе ПВО и радиоэлектронной борьбы всего контингента советских войск. Это катастрофа стратегического масштаба.

Силовой захват исключен. Уничтожение вертолета на земле не даст им рабочих блоков. Значит, ставка сделана на человеческий фактор. Американцы ищут пилота.

Круг потенциальных целей сужается. Угон требует колоссального опыта и определенной должности. Нужен командир экипажа. Базирование — Кабул, Баграм, Шинданд или Джелалабад. То есть точки, откуда подлетное время до пакистанской границы минимально.

Требуется немедленно, по прибытии в Представительство, запросить через каналы резидентуры и Особых отделов ВВС доступ к личным делам всего летного состава, допущенного к пилотированию модификаций Ми-24В и Ми-24П.

Предстоит фильтрация десятков офицеров. Череп начал выстраивать профиль потенциального предателя. Что ищут вербовщики ЦРУ? Уязвимость.

Финансовые задолженности на родине или карточные долги здесь, в гарнизоне. Серьезные проблемы в семье: тяжелая болезнь ребенка, требующая лечения за границей, или развод с разделом имущества. Компрометирующие связи. Тайные родственники за рубежом или контакты с диссидентскими кругами в Союзе. Обида на командование: несправедливые выговоры, задержки в звании, неснятые партийные взыскания. Морально-психологический слом: страх смерти после тяжелого ранения или гибели товарищей, перерастающий в желание выйти из игры любой ценой.

Каждое личное дело предстоит вывернуть наизнанку. Будут вскрыты почтовые переводы, проверена переписка с родными, опрошены сослуживцы и техники. Любое отклонение от нормы, малейший штрих недовольства или подозрительный контакт с местным населением — и человек попадет в разработку. Мы перекроем все кислородные каналы в эскадрильях.

Вертолет монотонно рубил лопастями воздух, приближаясь к зоне безопасности. Тактическая фаза операции успешно завершилась. Началась фаза контрразведывательная. Охота за призраком в летном шлеме.