После рассказа промышленников настроения на «Неве» резко изменились.

До того офицеры обсуждали, как быстро нас загрузят мехом каланов, и успеем ли мы до зимы отбыть в Кантон. Матросы, понятное дело, обсуждали вино и баб — не сократят ли выдачугорячительного и насколько доступны будут местные индианки.

Теперь все изменилось: по правому борту стояла чужая крепость, все пересказывали и обсуждали рассказы выживших, канонир и боцман проверяли порох и ружья.

Лисянский собрал офицеров, решать, что делать. Решили, что надо сначала встретиться с «правителем».

— Без Баранова начинать нельзя, — сказал Юрий Федорович. — Ни переговоров, ни тем более штурма. Надо принять на борт спасшихся, подготовить место высадки на берегу и держать людей в готовности ко всему.

Все его поддержали. Месть — вещь хорошая, а в этих диких местах — даже, пожалуй, необходимая. Только война — дело не быстрое. Надо все подготовить, продумать и разведать.

Лисянский, надо признать, действовал быстро и довольно толково. Юрий Фёдорович мне по-прежнему не нравился, но показал себя распорядительным и жестким командиром.

Прежде всего, нашли подходящее место для сбора на берегу. Выбрали такое, чтобы «Нева» могла прикрыть высадившихся на берег огнем из пушки, а лодки промышленников — людей на воде.

Лейтенант Повалишин осмотрел берег в трубу — мокрый, неровный, утопающий в тумане.

— Ничего, подойдет! Здесь можно вытаскивать байдарки, а шалаши станут выше. У леса выставим караул. Припасы — поближе к воде. И смотреть в оба! Крепость колошей неблизко, но пироги могут выйти из-за мыса.

Лисянский приказал приготовить баркас с фальконетами. На берег отправили четыре малые пушки, отряд вооружённых матросов, запас сухого пороха, и ясный приказ: не задираться, но своих прикрыть.

Промышленников накормили, перевязали, дали отдохнуть. Они всё равно ходили по палубе и смотрели на крепость. Матросы уже слышали их рассказы, много чего додумали сами, и от этого по кораблю поползли страшные слухи.

Моана подошла ко мне у борта, коснулась плеча.

— Федя теперь воевать?

— Сначала ждать.

Она нахмурилась.

— Это плохо?

— Тяжелее. В бою хотя бы понятно, кто хочет тебя убить.

Теа сидела, завернувшись в одеяло, и следила за лесом. На холод она уже почти не жаловалась. После рассказа о женщинах в плену северный ветер стал для неё мелочью.

К вечеру туман над водой начал темнеть.

Сначала впереди заметили движение. Я решил, что это птицы или мусор. Потом лейтенант Арбузов поднял трубу и сказал:

— Лодки!

Одна. Вторая. Потом ещё и еще.Из серой воды выходила длинная цепь низких лодок. Они шли почти беззвучно, как будто сами были частью тумана.

Ударили в рынду, подняли тревогу, но промышленники быстро успокоили капитана.

— Это наши, русские и кодьякцы. Видишь, лодки какие? Низкие, кожаные, сверху будто кожухом покрыты. Это алеутские лодки, «байдарки» называются. Быстрые — ух!

С передовой байдарки выстрелили в воздух. С «Невы» ответили сигнальными ракетами. В сумерках огонь ушёл вверх, красно вспыхнул над водой, на миг осветил мокрые лица, лес, мачты и тёмную крепость вдалеке.

Передовая партия подошла к борту. Человек двадцать русских, десятки байдарок, кадьякцы, алеуты, несколько старшин. Все мокрые, усталые, но собранные и злые. Возглавлял их промышленник Кусков — невысокий, крепкий мужик с проседью в густых волосах. Поднявшись на палубу, он поклонился Лисянскому и доложил коротко:

— У меня двести промысловиков. Передовая часть со мною пришла. Часть отстала. Караул нужен крепкий: колоши за нами вовсю глядят.

— Баранов где? — спросил Лисянский.

— Александр Андреевич на подходе. На шлюпе «Ермак» идут, чай завтрева будут. Без него, ваше благородие, здесь ни мира, ни войны не сладить.

Я оглядел Кускова.

Блеска в нём не было никакого. Зато было главное качество местной власти: он выглядел человеком, который может заставить мокрых, голодных и злых людей всё-таки идти дальше.

— Что скажете, толковый у вас начальник? — спросил я.

Кусков посмотрел на меня, прищурился.

— Александр Андреевич-то? — сказал он. — Он, ваше сиятельство, такой, что и море сперва подумает, прежде чем его утопить!

Ответ мне понравился.

Ночь прошла в плеске вёсел и коротких окриках. Постоянно подходили все новые байдарки. Их вытаскивали на берег — никакой возможности разместить всю эту ораву на шлюпе не было. Лисянский приказал поднять фонари на мачтах.

— Запоздавшие будут подходить всю ночь.

Люди разводили костры, сушили одежду, развешивали мокрые вещи, заворачивали ружья, ругались, искали своих, падали спать прямо рядом с лодками.

Архипыч, глядя на всё это, сказал:

— Это, батюшка, не войско. Мокрая ярмарка какая-то.

— Привыкай, старый. Тут, видно, так и живут: полжизни на суше, полжизни — в воде.

Он замолчал.

Утром я сошёл на берег с Лисянским, Повалишиным и Кусковым.Наш лагерь буквально был набит людьми — алеутами и русскими. Одни ставили шалаши, другие варили какую-то рыбную бурду. Кто-то чинил байдарку, кто-то спал, уткнувшись лицом в мешок.

Кадьякцы держались своими группами. Невысокие, жилистые, скуластые, с тёмными прямыми волосами, украшенными перьями. Одеты пёстро: у кого поверх меховой рубахи болталась русская поддевка, у кого на плечах длинная кожаная парка, на некоторых — тонкая непромокаемая камлейка из кишок морского зверя. На ногах — мягкие сапоги, местами с тёмными кожаными подошвами; у некоторых из голенищ торчала сухая трава, видимо, служившая им в качестве портянок. У старших попадались украшения: костяная серьга, бусина у уха, тёмная вставка под нижней губой. На одном лице я заметил тонкие татуированные линии у подбородка; у другого — синие точки на щеке.

Мое внимание привлекли байдарки. Вот уж не думал что эти хлипкие на вид лодки, на которых я в юности пару раз сплавлялся по тихим среднерусским рекам, были созданы для океана! Заметив мой интерес, ко мне подошел Кусков.

— Дивитесь, ваше сиятельство? Байдарки тут незаменимы. Корабль не везде подойдёт, баркас не везде пройдёт. А они пролезут. Тихо, мелко, быстро. Кадьякцы на них оченно ловко плавают. Даже ночевать в океане на плаву решаются.

Лисянский распорядился отправить вооружённый баркас к проходу, откуда должны были подходить отставшие. Четыре фальконета, матросы с ружьями, приказ держаться на виду и не подпускать тлинкитские пироги к одиночным байдаркам.

Кусков одобрил.

— Ситкинцы любят отставших щипать. Прямо на силу не всегда идут, а слабое место видят скоро.

Тут от воды донёсся крик. Сначала один, потом сразу несколько.

На дальнем проходе замелькали байдарки. Одна шла криво. Другая отставала. За мысом показалось движение — длинные тлинкитские пироги. Люди на берегу вскочили.

— Колоши! — крикнул кто-то.

— На отставших ударили!

Лагерь мгновенно перестал быть лагерем.

Люди хватали ружья. Кадьякцы бросились к байдаркам. Русские промышленники побежали к воде. Вожди закричали своим идти на подмогу.

Капитан Лисянский резко повернулся к баркасу.

— Фальконеты к бою. Живо!

Фальконетный баркас успел вовремя.

Тлинкитские пироги уже тянулись к отставшим байдаркам, как волки к овцам. С баркаса грянул первый фальконет.

Звук ударил по туману, по воде, по лесу. Дым развернуло ветром. Ядро шлёпнуло где-то перед пирогами, подняв белый столб брызг.

Пироги качнулись, разошлись. Второй выстрел лег ближе. Тлинкиты, не принимая боя, ушли за мыс.

Отставшие байдарки дотянули до берега. Одного кадьякца вели под руки, у другого кровь текла по щеке. Ничего серьезного, но достаточно, чтобы лагерь понял: мира не будет.

К полудню в тумане показался парус.

— Вот он «Ермак», — сказал Кусков.

На берегу пошло движение. Люди вставали, показывали друг другу, крестились, кто-то кричал от радости. Похоже, Баранова тут реально уважали.

«Ермак» выглядел после «Невы» немного грубовато. Его строили на верфи в Охотске для каботажного плавания вдоль берега. Увы, компанейские верфи не отличались качеством: мы уже знали, что в прошлом году в шторм погибло сразу четыре таких корабля.

«Ермак» пока отдавал якорь, мы с Лисянским и лейтенантами вернулись на баркасе на «Неву».

Через четверть часа лодка уже шла к нашему шлюпу.

Когда правитель Баранов поднялся на палубу, я сперва даже немного удивился. Ничего величавого, что могло бы внушить почтение суровым русским промысловикам. Невысокий, плотный, лицо красное от ветра, нос крючком. Одежда старомодная, купеческая. Особо доставил утративший всякий облик парик, завязанный под подбородком веревочками.

В общем, господин как господин, в Петербурге пройдешь мимо и не заметишь. И только глаза — цепкие, живые — невольно обращали внимание.

Лисянский встретил его по всей морской вежливости.

— Александр Андреевич! Разрешите представиться: капитан-лейтенант Лисянский Юрий Фёдорович. А вас уж компания потеряла. Два года, говорят, вестей не было!

Лисянский представил меня.

— Граф Толстой, Федор Иваныч. Редких, гм, душевных достоинств человек!

Баранов как-то особенно остро взглянул мне в глаза — видимо, многозначительное «гм» капитана многое сказало ему о моем характере.

Лисянский провёл Баранова в каюту — мою каюту, бывшую капитанскую. Юрий Фёдорович делал вид, что это временное недоразумение. Баранов заметил всё, включая мои сундуки, женские вещи Моаны и Теа, доску у стены, клетку Министра и простреленный цилиндр на полке.

— Богато живёте, граф.

— Все ради пользы Отечеству.

— Про Отечество, вижу, у вас широкие понятия.

— Что поделать? Широк русский человек! А где тесно, там плохо торговать.

Он опять хмыкнул, но уже без насмешки.

Лисянский достал письмо.

— От камергера Резанова. Велено передать вам в руки. Секретно.

Баранов сорвал печати, надел очки и стал читать. Лицо его сначала оставалось неподвижным. Потом рот скривился.

— Вот как, — сказал он. — Интересно! Велит нам Николай Петрович идти вперед ажно до пятьдесят пятой параллели и далее. И англичан к местам нашим отнюдь не допускать!

Сняв очки, Баранов саркастически усмехнулся.

— На бумаге, Юрий Фёдорович, у нас и права, и градусы, и Беринг с Чириковым. А на деле — колошская крепость на берегу, аглицкие ружья у дикарей и наши бабы в полоне. Прожектеры!

Лисянский, набычившись, сел напротив.

— Что у вас с силами?

— Люди подходят. Кадьякцы, алеуты, русские. Кусков здесь, остальные подтянутся. До пятисот человек наберется, но справных бойцов немного — все сплошь охотники. Без «Невы» я не хотел начинать. Колоши крепость поставили умно, так выбрали место, что корабль близко не подведёшь. Ружей у них много. Порох есть. Дураками их считать нельзя.

— Иностранцы?

Баранов зло усмехнулся.

— А как без них? Агличане, американцы — все сюда прут. Продают диким все подряд — ружья, свинец, порох, лишь бы мех давали. Им что? Русского с берега выбили — мех к ним пошёл. Колоши довольны, капитаны довольны, а мы потом на пепелище сидим.

Мне тут же припомнился Янг на Гавайях и дырка в цилиндре. Да, эти кругом лезут. В этих краях англичанин появлялся так же неизбежно, как соль на губах. Где деньги — там они. Где русская беда — там он где-нибудь рядом с замком от амбара.

— И ведь объяснял я им сто раз — вот продадите колошам ружья, они вас же потом стрелять будут. Нет. Ничего не понимают! — горько закончил Баранов.

— Давайте начнем с дикарей. После такого, вероломства, что они учинили, их надо примерно наказать— заметил Лисянский.

Баранов устало посмотрел на него.

— Надо. Только сперва поговорить надобно.

— Говорить?

— Заложников требовать. Аманатов. Крепость чтоб оставили и ушли дальше. Если отдадут — худой мир лучше доброй войны.

— После такой-то резни?

— Мёртвый промышленник бобра не добудет, Юрий Фёдорович. Мёртвый кадьяк байдарку не поведёт. А мне живые нужны. Землю одними покойниками не держат.

Тут я понял, что Баранов — мужик хозяйственный до мозгу костей. Готов отказаться от мести, лишь бы уладить дело. Подход, в целом, правильный. Но не совсем.

— Александр Андреевич, — сказал я, — пока эта крепость стоит, вся Русская Америка выглядит лавкой без дверей. Кто хочет — приходи, все бери, хозяину — в зубы.

Баранов укоризненно посмотрел на меня.

— Повоевать хотите? Да нешто я против? Только очень непростое дело — тут воевать. Неустойка случиться может.

Лисянский разложил свои заметки.

— «Нева» может дать пушки, баркасы, отряд матросов. Но крепость стоит за мелководьем. Близко я не подойду. Будем держаться на расстоянии. Если глубины позволят — бить по стенам. Но одним кораблём вопрос может не решиться. У меня пушки в двенадцать фунтов, такими крепкую стену издали не взять. Похоже, дикари на это и рассчитывали!

— Все рассчитали, — согласился Баранов. — Колош умён. Торгует, помнит, мстит и стреляет. А теперь ещё и крепость имеет. Кто думает, что он голый дикарь с дубиной, тот первый от его дубины и ляжет.

Баранов снял парик, положил на колени и провёл ладонью по остаткам волос.

— Пятнадцать лет я тут среди островов, скал и рифов. Петербург далеко. Там бумага идёт, печать ставят, строки красивые пишут. А здесь сегодня человека не досчитался — завтра промысел встал, послезавтра тайон к чужому капитану пошёл. Дашь слабину — и всё. Тут надо… без промашки.

В итоге решили ждать всех отставших, укреплять лагерь, разведать подходы, держать баркасы готовыми. Потом — переговоры. Наши требования просты: вернуть пленных, дать аманатов, оставить крепость, отойти с Ситки.

— Мир предложим, — сказал Баранов. — Чтобы потом ни перед Богом, ни перед людьми не оправдываться. А коли мира не захотят — Господь рассудит пушками.

Когда мы вышли на палубу, туман немного поднялся. С корабля хорошо был виден берег: шалаши, костры, байдарки, люди, дым, фальконетный баркас у прохода. Рядом стоял «Ермак». Дальше, за серой водой, темнела тлинкитская крепость.

Александр Андреевич вышел к людям без лишней торжественности. Просто встал так, чтобы его видели русские, кадьякцы, алеуты, промышленники, тайоны. Невысокий, обветренный, с глазами, в которых уже было решено больше, чем сказано.

— Мир предложим, — сказал он. — Последний. Пленных вернуть. Аманатов дать. Крепость оставить. Уйдут дальше — прежнее зло предадим забвению.

Кто-то из промышленников зло хмыкнул.

Баранов повернул голову.

— Не такой мир, где они сидят в нашей крепости, держат наших баб и смеются нам в лицо. Такой мир нам не надобен. Но слово мирное сказать надо, чтобы потом ни перед Богом, ни перед людьми не оправдываться.

С корабля прозвучало несколько залпов — крепости недвусмысленно дали понять, что цацкаться не будем. И к полудню действительно появились переговорщики -тлинкиты.

Их было около тридцати. Вышли со стороны леса и берега, остановились на расстоянии ружейного выстрела и…запели!

— Это они мира просят! — пояснил Баранов. — Только вот понравятся ил наши условия — Бог весть.

С интересом я рассматривал туземцев. На плечах старших лежали тяжёлые плащи — не просто тряпки от дождя, а плотные, тёмные, с нашитыми кусками кожи, меха и медью. Один носил поверх плеч что-то вроде боевого панциря: жёсткие полосы, ремни, тёмная кожа. У другого на груди поблёскивали медные пластины. У двоих были деревянные боевые шлемы или маски-шлемы — не какие-то балаганные рожи, а страшные резные лица, вытянутые, с тяжёлыми глазами и звериным изгибом. Волосы — стянуты ремнями, украшены перьями и светлым орлиным пухом. Кое у кого заметны татуировки.

Кусков стоял рядом и тихо пояснял Баранову:

— Вон тот — старшина ихний. С прежнего дела был. А тот — помоложе, горяч. Мир держать не станет, коли старшие не удержат.

— Скаутлельт есть? — спросил Баранов.

— Не вижу. Может, в крепости остался.

Через переводчика — алеута начались переговоры.

Баранов сказал очень кратко:

— Убитых не поднимешь, но живых вернуть можно. Кровь забыть трудно, да ради мира -забудем. Женщин и кадьякцев вернуть. Дать аманатов. Крепость оставить. Отойдёте дальше — и будем жить худым миром.

Переводчик передал.

Тлинкитские старшие слушали неподвижно. Потом один ответил. Долго. Спокойно. Без крика.

Переводчик помедлил.

— Говорят: крепость их. Людей просто так не отдадут. Аманатов не дадут. Русские пусть уходят. Земля ихняя. Они победили, значит, сидят здесь по праву.

У промышленников за спиной Баранова пошло тяжёлое движение. Кто-то выругался, другой — сжал ружьё. Рыжий, тот самый, что рассказывал про сожжённую крепость, смотрел на тлинкитов так, будто выбирал, в кого первого стрелять.

Баранов даже не обернулся, поднял руку, и все притихли.

Вот что значит настоящий хозяин.

— Передай ещё раз, — сказал он переводчику. — Пленных вернуть. Аманатов дать. Крепость оставить, с острова уйти. Иначе придём и сами все возьмем. Потом пусть не говорят, что Баранов не предупредил.

Переводчик передал.

На этот раз тлинкиты оживились. Один из молодых воинов крикнул что-то резкое. Старший остановил его, но не потому, что испугался. Просто не хотел, чтобы горячая голова портила общий отказ.

Потом они хором прокричали:

— У-у-у!

Раз.

— У-у-у!

Два.

— У-у-у!

Три.

Кусков произнес:

— Всё. Конец разговору.

Война стала неизбежностью.