Не тратя времени, я тут же поплыл на корабль. Понятно было, что стреляли с берега — на корабле проделать это незаметно было бы чрезвычайно сложно.

Еще по пути я думал, что предпринять. И, поднявшись на борт, уже знал, что делать.

Пока баркас еще курсировал туда-сюда между шлюпами, я перебрался на «Надежду». Крузенштерн встретил меня с иронией:

— Что, граф, передумали? Решили сбежать от своего гарема?

— Нет, просто вспомнил одно недоделанное дело. Где этот алкаш Кабри?

Француз нашелся в кают-кампании.

— Месье, — тут же взял я его в оборот — вам получается крайне ответственно дело. Тут есть один сукин сын по имени Джон Янг. Надо бы им заняться. Как вы это умеете. Копните поглубже, раздобудьте его подноготную, мутите народ. А меня поминайте в хорошем ключе. Все понятно? Тогда — вон на берег!

Жан-Жак поначалу сопротивлялся. Пришлось присовокупить к напутствию бочонок французской водки.

Уладив это дельце, я вернулся на Неву. И вот Гавайи остались за кормой. Тёплая вода, цветы, Камеамеа, сандал, коровы, женский смех, мокрые доски и пуля в моём цилиндре — всё это медленно проваливалось за линию горизонта, будто мне приснился дивный сон.

Жизнь на «Неве» начиналась просто прекрасно. Первые дни океан ещё был теплым и ласковым. Ветер дул, солнце грело, летучие рыбы выскакивали из воды, матросы поминали гавайских женщин. Моана и Теа ходили по палубе босиком и презрительно смотрели на наши сапоги.

— Север близко? — спросила Моана.

— Нет ещё.

— Тогда море доброе.

— Море доброе до поры до времени. Увидишь еще!

Сначала просто похолодало. Потом исчезли летучие рыбы. Потом солнце стало показываться реже, а снасти перестали сохнуть.

Палуба всё время была влажной. Доски скользили. Ветер полез под воротник и там поселился. Туман низко висел над водой, не исчезая даже от ветра. Морось не падала, а будто росла прямо из воздуха.

Моана впервые замёрзла по-настоящему. Не «о, ветерок», не «вечером прохладно», а так, чтобы островная гордость села в угол и потребовала одеяло.

Теа укуталась во всё, что нашла, и смотрела на серый океан с изумлением и обидой.

— Это тоже море? — спросила она через Моану.

— Северное море, — сказал я.

Теа подумала и вынесла приговор:

— Плохое море.

Архипыч принёс им тёплые вещи не по размеру, фыркнул:

— Вот, барышни островные, нате. А то станете синие, как черти на морозе. Барин вас из рая взял, в ад везёт, а мне потом вас, простуженных, лечи.

По мере того как мы уходили к северу, море меняло живность. Птицы стали другими: длиннокрылые, злые, привычные к ветру. Потом показался кит — чёрная спина, фонтан, хвост, и всё пропало под водой, будто океан на миг открыл кошелёк и снова захлопнул. Ближе к северным берегам пошли тюлени, морские львы,

Лисянский в море оказался толковым капитаном. На суше и в быту он мог быть скользким человеком, но корабль вёл уверенно. Лот бросали часто. Офицеры смотрели в трубы. Матросы работали молча, без дураков. Команду Юрий Федорович держал в ежовых рукавицах: я с изумлением узнал что на Маркизских островах он не пустил на корабль ни одной женщины! Кремень, а не человек.

Но все равно, воровать у казны не следовало.

* * *

Наконец из тумана тёмная полоса земли. Затем из тумана вынырнули крутые берега, низкие лесистые острова один за другим. Дальше — горы, местами — со снегом. Мы вошли в район архипелага Александра, изобиловавшего островами. Вода в проливах стала тише, но от этого легче не стало.

Моана смотрела на все это с ужасом. После пальм всё это выглядело как форменное наказание.

— Там живут люди? — спросила она.

— Живут.

— Зачем?

Вопрос был разумный. Ответа у меня не было, кроме одного: ради денег.

Теперь нам предстояло найти поселение на острове Ситка. Все с тревогой вглядывались в берег: от Баранова, правителя этих мест, давно не было вестей.

Главный правитель Русской Америки должен был быть где-то здесь. Должен — слово хорошее, когда пишешь бумагу. В тумане оно выглядит по иному.

Лисянский приказал идти осторожнее. Острова путались. Проливы открывались и закрывались. Камни прятались под водой. Берег казался пустым, но эта пустота нервировала сильнее толпы.

Потом впереди заметили крепость. Она стояла у берега, тяжёлая, деревянная, чужая. Низкие мощные стены из брёвен. Дымки. Люди у стен. Мелководье вокруг. В стороне скала, лес, тёмная вода. Корабль близко не подведёшь — сядешь брюхом или подставишься.

Сразу было заметно: крепость не русской постройки.

Юрий Федорович долго смотрел в трубу.

— Толково! Не дураки строили.

— Что, крепко?

— И место выбрано умно. Мелководье! Близко нам не подойти.

У берега двигались длинные индейские пироги. Кедровые каноэ, широкие, уверенные на воде. Кто-то из матросов тихо сказал:

— Неужто колоши наших с острова выбили?

Никто не ответил.

На берегу вдруг хлопнул выстрел. Матросы дёрнулись. Кто-то схватился за ружьё. Лисянский поднял руку.

— Без команды не стрелять.

Над берегом поднялся маленький дымок, потом из-за скалы вышла лодка. Она шла к нам.

Когда подошла ближе, мы увидели бородатые лица, грубые кафтаны, ружья. Наши. Русские.

Лисянский с облегчением вздохнул: похоже. хоть кто-то выжил.

Наконец лодка подошла к борту. Один из промышленников поднял голову. Лицо серое, борода сбилась, глаза красные от ветра или бессонницы.

— Наши вы? — крикнул он хрипло.

— Русские! — ответили с борта.

Тогда он тяжело перекрестился. Лодка ударилась о борт, людей начали принимать наверх.

Их было четверо. Мокрые, бородатые, в засаленных кафтанах, с ружьями. У одного рукав перевязан грязной тряпицей. Другой, ступив на палубу, перекрестился так тяжело, будто не корабль увидел, а церковь после пожара.

Лисянский приказал дать им водки и горячего.

— Где Баранов? — спросил он сразу. — Что с Ситкой?

Старший из промышленников, широкоплечий мужик с рыжей бородой, глотнул водки, поморщился и только тогда ответил:

— Ситки прежней, ваше благородие, нету. Крепость нашу колоши взяли и сожгли. Людей побили. Баб кое-каких в полон увели. Склады порушили. Судно наше, что почитай готово было, тоже огню предали.

Лисянский сжал губы.

— Когда?

— Да не вчера, батюшка. Уж время прошло. А боль будто нонче.

Он говорил просто, но в голосе была такая усталость, что от неё северный ветер показался тёплым.

— Рассказывай по порядку, — приказал капитан.

Промышленник снял шапку, помял её в руках.

— По порядку… Разве такую беду по порядку расскажешь? Ну, слухайте.

Он сел на ящик. Остальные стояли рядом, хмурые, с красными глазами. Один всё крестился и шептал что-то себе под нос.

— День был обыкновенный, — начал рыжий. — Мы уж к обеду ладились. Кто ружьё чистил, кто ложку искал, кто ругался, что каша подгорела. И вдруг с двора крик: «Колоши в крепости!» Мы сперва и не врубились. Думали, мало ли, пришли торговать али ругаться. А они уж во дворе.

— Сколько их было? — спросил Ратманов.

— Да кто ж считал, ваше благородие. Много, как муравья. И с ружьями, и с копьями, и с топорами. Не голая дикость, нет… Умные, сволочи. Всё знали: где амбар, где казарма, где бабы, где шкуры.

Я отметил это сразу.

Не набег. Подготовленная работа.

— Бабы вниз побежали, — продолжил промышленник. — Кадьячки, жёны, девки. Кто в подвал, кто под нары. Ребятишки с ними. Мы двери зачинили, ружья схватили. Одни стреляли, другие заряжали. Так и держались.

Мужик опять снял шапку, хотя она уже была в руках.

— Стреляли часто. Колоши сперва лезли смело, потом попятились. А потом их вождь вышел. Наш Михайла.

— Какой Михайла? — спросил я.

Промышленник сплюнул за борт.

— Да крещёный. Скаутлельт по-ихнему. Баранов его жаловал, крестили, Михаилом звали. А он, пес, в боевом плаще стоял, перо в волосах, руками машет, на казарму кажет. Своих поднимает.

Вот оно.

Фронтир не любил чистых линий. Сегодня человек крестится с тобой, завтра ведёт на тебя людей с топорами.

— Стрельнули по нему, — сказал другой промышленник, молодой, с впалыми щеками. — Ведерников бил. Лучший стрелок был. Пуля в плащ попала, а тот только качнулся. Пальцем потёр да кулаком нам грозит. Наши и ахнули: не берёт его, вишь ты.

— Не колдовство, — сказал я. — Доспех.

Рыжий кивнул.

— Оно верно. У них плащи такие, толстые, лосиные, да дерево, да кожа, да всякая пакость. И маски на харях. Страшные. Ружьё не всегда берёт, а топором ещё добраться надо.

Лисянский слушал, не перебивая. Лицо у него стало сухое, капитанское.

— Англичане были? — спросил он.

Промышленники переглянулись.

— Были, — сказал рыжий. — Как не быть. Только как шум поднялся, они из казармы шмыг. Мы сперва думали: к оружью побегли. Ан нет!

— Куда?

— К амбару со шкурами. Видали их. Замки сбивали. Бобровые шкуры им дороже христианской души оказались.

На палубе кто-то выругался.

Архипыч, стоявший за моей спиной, перекрестился и сказал сквозь зубы:

— Аглицкая порода. И у края света кошель найдёт.

Я промолчал.

Стоило добраться до края света, как англичанин опять оказывался если не у пушки, то у мехов.

Промышленник продолжал:

— Ружья у колошей тоже не с неба. Аглицкие капитаны да американцы им навозили. Хейли, говорят, больше прочих старался. Порох, свинец, ружья. А потом, поди, удивляются: отчего русскому человеку в грудь прилетело.

— Это ты сам видел? — спросил Ратманов.

— Что сам, что от беглых слышал, что на пепелище нашли. Ружья не наши. Пули — тоже не молитвой отлиты.

Лисянский кивнул.

— Дальше.

Рыжий сжал шапку так, что пальцы побелели.

— Дальше пожар. Стены занялись. Казарма дымом пошла. Мы из окон били, пока можно было. Потом дым такой, что глаз не открыть. Бабы внизу молчат, ребятишки тоже, будто Господь им рты рукой закрыл. Мужики прощаться стали.

Он замолчал. Никто его не торопил.

— Потом старшой наш крикнул: «За топоры!» — продолжил рыжий. — Ружья уж не поспевали. Дым, крики, стены горят, колоши лезут. Мы топорами их встретили. Русский мужик топором не хуже молитвы владеет. Они попятились было, да куда там. Много их было!

Молодой промышленник тихо добавил:

— Маски у них крепкие. По иной ударишь — треснет, а не развалится. А под маской морда живая, злая.

— Потом они стволы в окна сунули, — сказал рыжий. — Из ружей, что агличанами дадены. Медведникова в грудь уходили. Шишкина следом. Один наш с верхних перил прыгнул, ногу зашиб. Его догнали… — он осёкся. — В общем, не ушёл.

Этого хватило. Подробности были лишние. Они и так стояли между нами, как кровь на снегу.

— Башня ещё держалась, — сказал третий промышленник, до того молчавший. — Захар Лебедев там был. Часовой. Из пушки бил, покуда порох был. Потом пушка смолкла. Мы думали — всё. А он из ружья. Потом секирой. Долго к нему пробиться не могли.

— Уцелел? — спросил Ефимка.

Мужик посмотрел на него.

— Живым с башни сбросили.

Ефимка опустил глаза.

Северная вода плеснула о борт. Ветер дёрнул дымок над далёкой крепостью.

До этого мне казалось, что Русская Америка пахнет мокрой хвоей и рыбой.

Оказалось — дымом, ромом и кровью.

— Женщины? — спросил Лисянский.

Рыжий тяжело выдохнул.

— Кого нашли — в полон взяли. Кадьячек, баб. Может, кто в лес ушёл, Бог ведает. Да только многих увели. Потому Баранов и требует вернуть. Не за шкуры одни дело.

— А склады?

— Разбили. Ром пили тут же. Плясали. Шкуры делили. Коров, что были, копьями перекололи. Судно наше почти готовое сгорело. Годами строили, а ушло за вечер.

Лисянский отвернулся к берегу.

Ратманов спросил уже делом:

— У нынешней крепости сколько ружей?

— Много.

— Пушки есть?

— Слыхали, есть малые. Да и ружей хватит. Место у них хитрое. Кораблём близко не подойдёшь.

— Пленные где?

— Может, в крепости. Может, по селениям. Без Баранова не скажем.

Я вмешался:

— Где сам Баранов?

— Силы собирает. Кадьякцев, алеутов, наших. Кусков должен подойти. Байдарки идут. Без Александра Андреевича тут ничего не решить. Он старшин знает. Он и миром пробовал бы, и войной сумеет.

— Жив он? — спросил я.

Рыжий посмотрел прямо.

— Баранов? Такого, ваше сиятельство, не всякая смерть с первого разу возьмёт.

Это мне понравилось.

Хозяина Русской Америки я ещё не видел, но первое представление вышло хорошим.

Лисянский велел промышленников накормить, перевязать и дать им место отдохнуть. Те пошли не сразу. Стояли, смотрели на пушки «Невы», на матросов, на лесистый берег. Будто проверяли: хватит ли всего этого, чтобы вернуть мёртвым хоть какой-то смысл.

Когда их увели, на палубе остались мы с Лисянским.

Вдали стояла тлинкитская крепость. Низкая, тёмная, молчаливая. У берега скользнули длинные пироги. Дым поднимался ровной ниткой.

Каланы подождут. Кантон подождёт. Даже мой сандал на Гавайях подождёт.

А вот эта крепость ждать не будет. Если её оставить, завтра здесь будет не Русская Америка, а чужая лавка с русскими костями под полом.

— Сначала найдём Баранова, — сказал Лисянский.

— Да, — ответил я. — А потом решим, сколько пороха стоит право называться хозяевами этого берега.