Уоткинс несколько секунд смотрел на меня, ожидая продолжения. Баранов тоже не понял.

— Погоди, Фёдор Иванович, — сказал он. — На кой-ляд гавайскому королю наш лёд?

— Потому что для нас лёд — обыденность. Зимой его столько, что суда ломает и реки запирает. А Камеамеа его в жизни не видел. Для него это редкая диковинка из далёкой северной страны. Вода, которую можно взять в руки.

— Допустим, удивится, — согласился Уоткинс. — А дальше?

— Дальше попробует холодный напиток посреди гавайской жары. И поймёт, что это не только чудо, но и удобство. Обычные купцы везут ему ром, ткань и ружья. Мы привезём зиму.

Тея оживилась:

— Король никогда не видел льда?

— Разве что на вершинах гор издалека, — ответила Моана. — Но руками не трогал.

— Вот именно. Для нас камень под ногами ничего не стоит. А если на острове нет ни одного камня, первый привезённый булыжник становится драгоценностью.

— Лёд не камень, — заметила Анна Григорьевна.

— Тем лучше. Камень хотя бы не исчезает. А редкость, которая тает на глазах, всегда ценится дороже.

Баранов усмехнулся:

— Вы, граф, даже воду ухитряетесь обратить в коммерцию.

— Не воду. Впечатление. Оно стоит больше, чем настоящий товар!

Уоткинс покрутил кружку в пальцах.

— Хорошо. Допустим, король обомлеет. Как вы собираетесь довезти лёд до Гавайев?

— Вырежем крупными блоками. Сделаем двойной ящик, обложим мхом, засыплем опилками.

Анна Григорьевна кивнула:

— И старыми шкурами. Нерпа тепло держит хорошо.

Архипыч как раз принёс блюдо с рыбой и остановился у стола.

— Чего держит?

— Лёд, — объяснил я. — Повезём его Камеамеа.

Он посмотрел сначала на меня, потом на Баранова.

— Господи Иисусе! — с чувством произнес старик. — Батюшка граф уже воду за море продавать собирается!

— Не продавать, а подарить.

— Ещё лучше. Мехами обложим, опилками засыплем, а когда растает, королю пустой ящик достанется.

— Значит, сделаем так, чтобы не растаял.

— Конечно. Лёд ведь графский. Ему таять не положено!

Ефимка, убиравший пустые кружки, тихо хмыкнул.

Уоткинс всё ещё сомневался, но уже считал в уме размеры ларя и место в трюме.

— Ладно, — сказал он. — За то, чтобы ваше хитроумие не растаяло раньше льда.

Баранов поднял кружку:

— Ну, за хитроумие графа Толстого. Оно нам зерно привезло, с колошами мир устраивает. Теперь заживем!

* * *

Наутро выяснилось, что у завтрашнего дня имелись собственные планы.

Ефимка разбудил меня сразу после рассвета.

— Ваше сиятельство, колоши опять пришли.

— С мехами?

— С людьми. Двух молодых привезли. Говорят — аманаты.

К берегу вышли вместе с Барановым. Представители Каунхана уже ждали возле бат. Рядом стояли двое молодых тлинкитов в хороших накидках и медных украшениях. Оба держались мрачно. Добровольными гостями они себя явно не считали.

Тыгак выслушал старшего посла и перевёл:

— Дают этих двоих. Хотят всех своих назад.

— Всех? — переспросил Баранов.

— Женщин, детей, молодых и шесть мужчин.

— А наших людей привезли? — спросил я.

Старейшина ответил, не дожидаясь длинного перевода.

Русских у них не было. После захвата их разделили, продали другим кланам, увели далеко на материк. Где находятся женщина и двое мужчин, послы точно не знали.

— Значит, наших у них нет, а своих хотят всех, — подвёл итог Баранов. — Ловко.

Старейшина снова заговорил. Тыгак перевёл:

— Говорит: они дали аманатов. Теперь вы должны отдать всех пленных.

— Нет, — ответил я. — Женщин и детей получат. Подростков тоже. Воины останутся у нас.

Тлинкиты загудели.

— Всех! — потребовал старейшина.

— Найдёте наших людей — получите своих воинов.

— Они у других племён!

— Значит, к другим племенам и идите.

— Их не отдадут просто так!

— Тогда выкупите. Вы же их не просто так отдали? Ну вот, верните то, что взяли взамен, а обратно просите людей. «Извинения, мол, прочим, неувязочка вышла. Верните все взад!»

Наши промысловики в голос заржали. Колоши шутку не оценили: их старейшина, весь в тату и перьях орла, зло плюнул на землю и отвернулся.

— Ты можешь тут хоть океан наплевать, а ответ будет прежний — с нехорошей улыбкой произнес я. — Решайте быстрее, а то я, пожалуй, могу передумать!

Несколько минут они совещались между собой, зло поглядывая то на батареи, то на нас, то на частокол.

Наконец вождь спросил через Тыгака:

— Чем выкупать? (тут поясни что мол каких-то людей уже перекупили дальше, а каких-то возвратом прежней цены не вернуть: сделка закрыта. Надо дать хороший товар чтобы решить вопрос). Люди в глубине хотят хорошие вещи.

— Какие?

Ответ последовал сразу:

— Ружья. Порох. Свинец.

— Никаких ружей! — вмешался Баранов. — Довольно мы с ними горя хватили. Сегодня продашь ствол, завтра из него твоего же промышленного застрелят.

— А что ещё ценят? — спросил я.

Тлинкиты перечислили:

— Топоры. Ножи. Ткань. Табак. Ром.

ТОже мимо. Железо требовалось нам самим, табак принадлежал Уоткинсу, а тканей у нас было не так много.

Зато в трюме «Эбигейл» лежало шестьдесят бочек рома. Моего рома!

— Чего-чего, а выписка у меня есть, — сказал я. — Пусть везут шкуры морского бобра и котика. Получат за них ром.

Услышав слово «ром», Баранов нахмурился:

— Может, не надо? Они же, граф Фёдор Иванович меры не знают.

— Точно, — подтвердил Кусков. _ Вылакают всё разом, сукины дети, а после сами не ведают, что творят.

Тут я только руками развел.

— Господа, ну а какие варианты? Вы хотите дать им ружья?

— Нет.

— Порох?

— И думать нечего.

— Ну Значит, ром!

— А после они пьяные друг друга порежут.

— Да мне вообще пофиг. Пусть хоть в жопы друг друга… целуют. Главное своих вытащить, а там черт с ними!

Баранов хмуро кивнул. Тыгак перевёл условия.

Тлинкиты снова принялись спорить. Самое оригинальное, что они хотели получить ром сейчас — якобы для выкупа наших пленников. Я отказал.

— Хрена с два! Вы привозите нам свой товар, — хорошие шкуры — и получаете зв них ром. Хороший мех — хороший ром. Плохой мех — запах от пробки.

После долгого и нервного совещания тлинкиты согласились.

Они оставляли двух аманатов, забирали женщин, детей и подростков, обещали искать русских пленников и привезти меха. Шестеро воинов пока оставались у нас.

Условия повторили трижды — через Тыгака, Мезенцева и ещё раз для самых непонятливых. Только после этого Баранов приказал вывести пленных.

Женщин и детей отпустили. Два молодых тлинкита, привезённых вместо них в аманаты, уныло перешли на к нам и встали рядом с Тыгаком. Оба явно были знатного рода: один носил на шее медную пластину, второй — ожерелье из зубов калана.

Глядя на их расстроенный физиономии, я невольно усмехнулся.

— Передай этим субчикам, — приказал я Тыгаку, — чтобыне кисли. На цепь не посадим, кормить станем вместе со всеми. По поселению смогут ходить свободно. А вот за частокол — только с разрешения.

Тыгак перевёл. Один из аманатов что-то спросил.

— Хочет знать, заставят ли работать.

— Работать у нас никого не заставляют. Просто тех, кто не работает, хуже кормят. Сильно хуже!

Тыгак немного подумал, прежде чем переводить. Вероятно, искал щадящую формулировку, но не нашёл.

Женщин усадили в баты. Одна подошла к Моане, коснулась её руки и сказала несколько слов. Моана ответила что-то по-своему, на смеси полинезийского, жестов и улыбки.

Быстро они спелись! Поняли друг друга лучше наших толмачей.

_ — Мы вернемся завтра с мехами — пообещал вождь, и каноэ тлинклитов отчалили от берега Ситки.

* * *

Весь день мы занимались разгрузкой шхуны. Особенно намаялись с огромными, неповоротливыми бочками рома. Я приказал так и оставить их на берегу, от греха подальше поручив Ефимке караулить их до утра.

Утром следующего дня, с началом прилива, тлинклиты вернулись с мехами.

Мы тут же соорудили импровизированный торг, и на расстеленной на галечном берегу циновке появились шкуры калана. Мезенцев и Тыгак одобрительно переглянулись. Даже я видел — товар отменный: тёмный, с серебристым отливом, явно дорогой мех. Выложивший мех Ттлинкит медленно провёл ладонью против шерсти, встряхнул шкуру и посмотрел на меня.

— Ведро рома, — перевёл Тыгак.

Да он охренел?

— Нет.

Тлинкит решил, что я не понял, и повторил громче.

— По частям продавать не стану, — объявил я тлинкитам. — И каждому отдельно тоже. Ром нужен вам, чтобы выкупить наших людей. Поэтому складывайтесь всем кланом. Платите мехом за целую бочку — и получаете целую бочку. Везёте её в глубь материка и меняете на русских пленников.

Тыгак перевёл, и по рядам дикарей прошло протяжное недовольное:

— У-у-у…

Один из молодых воинов показал руками, что хочет половину бочки.

— Половину налить некуда. Привезёте свой бочонок — поговорим. Пока товар продаётся так.

Тлинкиты снова загудели. Коллективная покупка им явно не нравилась — каждый хотел отдать собственную шкуру и получить собственный ром. Теперь предстояло складываться всем кланом, а после ещё и отдать ром каким-то хмырям из другого племени. Я спокойно ждал, всем видом показывая что проблемы индейцев коменданта крепости не волнуют.

. Пока они телились, решил уточнить коньюнктуру:

— Александр Андреевич, почём здесь мех закупают?

Баранов посмотрел на Кускова. Тот почесал небритую щёку:

— За добрую шкуру морского бобра и тридцать рублей дают. За скверную — смотря насколько худая. Обыкновенно — от пяти до пятнадцати!

Баранов предлагал мне за бочку рома триста рублей, но, разумеется, продавать её тлинкитам за ту же цену я не собирался.

— За баррель хочу двадцать хороших шкур морского бобра.

Тыгак перевёл, и на берегу поднялся дружный вой.

— У-у-у!

Тлинкиты размахивали руками, показывали на бочку, потом на меня. Старейшина клана даже рассмеялся, изображая, насколько безумна цена.

— Скажи им: внутри материка они продадут ром всё равно дороже. Здесь корабли иногда бывают. А в горах, может, годами ни глотка огненной воды не видали. Вы получите прибыль. Заодно выкупите наших людей. Разве плохо?

Ну, как водится, принялись торговаться.Сначала тлинкиты предложили десять хороших шкур. Я даже отвечать не стал, только скривился. Они поднялись до двенадцати и добавили несколько рваных.

Покачав головой, я сказал витиеватую фразу о том, что снисхожу к их ничтожеству и немощи, и стребовал восемнадцать хороших и четыре плохих.

Снова раздалось:

— У-у-у!

Торговались мы долго, Тыгак аж охрип. Колоши несколько раз уходили к лодкам, словно переговоры окончены, затем возвращался с новой ценой. Казалось, конца-края этому не будет.

Дело шло к полудню, мне уже захотелось пообедать, а согласия все не было. И тут мне пришла в голову коварнейшая мысль. А ведь колоши тоже наверняка голодные!

— А может, вы хотите попробовать ром? — дружелюбно осклабившись, небрежно спросил я. — А то мы мех посмотрели, а вы ром даже не понюхали…

Разумеется, предложение приняли на ура. Одну бочку повалили на бок, выбили пробку и налили немного в деревянную кружку. Старейшина понюхал, отпил, потом сделал второй глоток. Лицо сохранил невозмутимым, но глаза заметно повеселели.

Остальным тоже налили по полкружки.

После этого дело сразу пошло на лад. Индейцы разрумянились, подобрели, языки стали заплетаться. Свирепые воины оказались совсем некрепкие на алкоголь.

Вскоре сошлись на шестнадцати добрых шкурах и шести скверных.

— Скверных, но не гнилых, — уточнил я. — Рваньё и тухлятину не возьму. Весь мех положили — получили свою бочку.

Полкружки рома на нас оказались убедительнее любого толмача. Старейшина велел воинам сложить шкуры в общую груду, и те подчинились, хотя ещё долго переругивались — кто вложил больше и кому причитается большая доля.

Мех принимали вдвоём с Кусковым. Одну шкуру, гордо объявленную доброй, перевели в скверные за длинную прореху. Из другой Кусков вытряхнул ком мокрого мха — довесок для пущей солидности. Тлинкиты повозмущались для порядка, но заменили обе.

Мезенцев внёс сделку в ведомость и повторил условие — медленно, как детям:

— Бочка дана для выкупа русских людей. Вернёте их — получите своих воинов.

Старейшина важно кивнул. Так важно, что я почти поверил.

Баррель подкатили к воде по двум жердям. Шестеро воинов подняли его, уложили в середину баты — и лодка осела едва не по борта.

— Вот и славно, — сказал я. — Теперь пусть везут на материк.

Баранов не ответил. Он смотрел тлинкитам вслед, как бывалый человек смотрит на чужую затею, заранее зная счёт.

До материка был день пути на вёслах. Тлинкитов хватило на двести шагов.

Баты пристали к дальней отмели. Бочку выволокли на гальку, выбили пробку — и торжественный выкупной караван обернулся загородным пикником. Откуда-то явились деревянные чаши и ковши: у запасливых людей посуда находится быстрее совести. Сначала пили чинно, по старшинству. Потом старшинство кончилось.

Один затянул песню — протяжную, как по покойнику. Двое сцепились из-за долей; их растащили, налили обоим, и справедливость была восстановлена. Молодой воин пошёл плясать по мокрой гальке, поскользнулся и остался лежать, найдя это положение достойным. А старейшина — тот самый, что только что клялся беречь бочку для великого дела, — уже стучал ковшом по днищу, требуя ещё.

— Я говорил, — заметил Баранов. — Меры они не знают.

— Ром кончится, Александр Андреевич. А нужда в наших пленных останется.

Поплавский внутри меня только усмехнулся. Дай иному деньги на святое дело — к утру ни дела, ни денег, ни самого героя. Менялись века, страны и цвет кожи. Человек не менялся.

Отобрать бочку было нельзя. Сделка закрыта, ром ихний. Полезешь возвращать товар — похоронишь рынок раньше, чем они бочку допьют. В девяностые за такое отстреливали, и, положа руку на сердце, — за дело.

Послал Тыгака прокричать с берега три простых правила: возле частокола не пить — хотят гулять, пусть гуляют за мысом; бату с ромом увести подальше; а явятся за второй бочкой без вестей о русских — цена вырастет.

Слышала его, полагаю, вся отмель. Те трое, что ещё держались на ногах, всё поняли правильно: принялись грузить павших в лодки и отталкиваться от берега.

К сумеркам баты уползли за мыс. Меха остались у нас. Вернут ли пленников — бог весть. Зато цену бочки теперь знали все соседние кланы, и следующие лодки придут не пустыми. Но только сидеть на берегу и самому принимать каждую партию я не собирался. Я, в конце концов, граф, а не приказчик. У меня лакей есть.

Архипыч, узнав о своём повышении, чуть не сбрендил.

— С завтрашнего дня принимаешь мех у диких и выдаёшь им ром.

— Я⁈

— Ты.

— Опять мне с нехристями разговоры разговаривать?

— Разговаривать будет Тыгак. Ты — считать мех и выдавать бочки.

— Стало быть, он языком мелет, а ответ за всё — с меня?

— Схватываешь на лету. Считай, уже освоился в должности!

Старик истово перекрестился.

— Это, батюшка граф, не должность. Это епитимья сущая, наказание господне!

— Ладно, не ной. Не боги горшки обжигают. Научишься с колошами торговать. Еще и понравится!

— А добрую шкуру от скверной кто отличит?

— Если что, зови Кускова.

— А коли спорить учнут? Драться?

— Тыгак переведёт, караул поможет.

Архипыч помолчал, глядя на море. Я уже знал, что за этим последует.

— Дак, батюшка-граф, дело-то непростое! Склад нужен отдельный, с двумя замками, — начал он, загибая пальцы. — Двоих людей — бочки катать, мне этакия тяжести не по годам. И караул покрепче Ефимки. Чтоб ни одна душа из торгового рома вашего ни капли не выхлестала!

— Всё получишь.

— А коли опять перепьются?

— Ну, следующую бочку продашь еще дороже.

— Хорошо вам, батюшка граф, рассуждать. Вы за ледышками в горы гулять пойдёте, а мне тут с нехристями куковать!

— Да, Архипыч, именно так я и собираюсь поступить. А что такого? Торговля налажена, управляющий назначен, заботы переданы по подчинённости. С мехами и ты справишься. А я на себя возьму дело посерьезнее: — довезти до Сандвичевых островов аляскинскую зиму!

На следующий день мной был намечен поход за льдом. К сожалению, у береговой черты его не было: на леднике в горах — том самом, в верховьях реки. Кусков, услышав, куда я собрался, поскрёб небритую щёку:

— Налегке туда часа четыре ходу. Обратно с грузом — весь день, коли повезёт. Телега не пройдёт, только волокуши

Уоткинс наблюдал за моими изысканиями с нескрываемым удовольствием.

— Откажитесь, граф. Камеамеа прожил без льда всю жизнь.

— Потому и оценит, что в жизни такого не видел!

— Он вам ещё ничего не обещал.

— Пообещает. С первым глотком холодного.

В тот же день я загнал в нижний трюм «Эбигейл» плотников: сделать ларь для льда.Ставили сразу по месту: внутренний короб из добрых досок, вокруг него второй, между стенками — зазор в две ладони под набивку. Дно подняли на поперечных брусьях, прорезали канавки, вывели слив в льяла: талая вода должна уходить вниз, а не стоять под грузом. Сверху — двойная крышка. Уоткинс ходил вокруг, как врач вокруг больного, и следил за одним: чтобы тяжесть легла к середине судна и чтобы ни капли не добралось до его табака.

Дальше начался великий сбор всего, что держит тепло.

Опилок после стройки скопились горы, да половина отсырела. Их велели сушить у печей и под навесами. Мох и лишайник драли пластами и перебирали от земли.

Моана догадалась применить водоросли.

— Морская трава, — сказала она и показала руками, как вяжут. — Сушить. Потом класть. Тепло сидит внутри.

Этого добра у нас хватало. Ламинарию промыли, расправили на жердях, высохшую вязали в плотные маты. Архипыч понюхал один и сморщился, будто ему поднесли покойника.

— В трюме и так дух — топор вешай.

— Сухая не пахнет, — обиделась Моана.

В дело пошли и шкуры — старая нерпа, драный олень, меховые обрезки. Я сунулся было взять несколько самых скверных каланьих, но Уоткинс посмотрел на меня, как на поджигателя:

— Даже плохая каланья шкура дороже всего вашего ящика.

— Ну что ж. Значит, лед короля будет защищать дешёвая нерпа.

За пилами пришлось идти на поклон к Баранову — я уже успел их продать на стройку Ново-Архангельска.

— Не дам, — сказал он, не дослушав. — Никак не могу. Все пилы в деле, сами знаете, работы сколько!

Насилу уговорил дать пару, пообещав, что верну в полной целости и сохранности.

Про горы прознала Тея — и явилась ко мне, уже одетая.

— Я тоже идти с Федя.

— Там холодно!

— Тут тоже холодный. Я привыкла уже.

— Далеко идти придется.

— Я сильная. Больше Ефимка.

Моана сначала объявила, что женщине в горах делать нечего. Но, услышав, что Тея идет, тут же заявилась в меховой парке Анны Григорьевны и сообщила:

— Без меня вы траву класть будете неправильно.

Глядя на обоих дамочек, я понял, что путешествие обещает стать непростым. Конечно, я мог бы отказать обеим, но…. Вспоминая прошлую жизнь, вдруг вспомнил, что вечно был занят: объекты, терки, банкеты, самолёты. Женщинам от меня доставались деньги, шубы и пустая квартира. Времени и внимания — не доставалось никому. Теперь времени у меня было завались. Целый девятнадцатый век.

И я решительно не видел причин снова наступать на те же грабли.

— Идёте обе. Но в горах слушаться меня. Слышали⁈

— Конечно, — закивали они, обменявшись взглядами и как-то нехорошо при этом улыбаясь.

После такого «конечно» следовало взять двух лишних человек — присматривать за ними.

Перед рассветом у склада стояли волокуши, канаты, топоры, клинья и завёрнутые в холстину пилы. Рядом топтался десяток работников, уже ненавидевших неведомого им гавайского короля Камеамеа. Тея была закутана так плотно, что голова у неё не поворачивалась — поворачивалась сразу вся Тея.

Поначалу путь к леднику давался тяжело: внизу даже снега толкового не было. Прибрежный лес оказался насквозь мокрым: мох чавкал и проваливался, с ветвей, стоило только коснуться, не капало — лилось, будто каждая злобно копила воду нарочно к нашему приходу. Ручьи переходили по скользким брёвнам, волокуши на таких местах перетаскивали на руках.

— Далеко ещё? — спросила Тея.

— Далеко. Я ведь предупреждал!

— Я не устать — улыбнулась она.

Наконец, дождь остался внизу. Пошли пятна снега, воздух сделался суше, лес поредел — и на границе, где кончалась морось, началась настоящая зима. Ели и кедры стояли седые от изморози, каждая хвоинка в белой опушке, и весь лес тихо звенел, когда ветер трогал верхушки.

Тея остановилась, стянула рукавицу и потрогала ветку.

— Пух. Птица сидела?

— Иней. Это замерзшая вода.

— Вода? — она посмотрела на меня с подозрением человека, которого, конечно, уже много раз обманывали, но настолько нагло еще не пытались провести. — Вода на ветке не сидеть!

— Здешняя сидит. Ничего, привыкнешь!

Моана шла размеренно, силы берегла, на чудеса не отвлекалась. Но у первой белой поляны сдалась и она: присела, зачерпнула горсть, размяла в пальцах. Снега обе не видели ни разу в жизни.

Разумеется, я тут же слепил снежок и запустил ей пониже спины.

Да, признаю, приличному графу такое, разумеется, не к лицу. Но черт меня побери, если хоть кто-то в Ново-Архангельске считал меня приличным!

Моана взвизгнула, принцип поняла мгновенно и через минуту лупила в ответ с обеих рук. Тея держала строгий нейтралитет ровно до снежка в ухо — а дальше они воевали уже двое на одного, и одному приходилось туго. Работники, переглядываясь, посмеивались: барин, его графское сиятельство, геройски отбивший людей у англичан, нынче скачет по сугробам, как мальчишка.

Пусть переглядываются. Их дело — лед пилить, а у меня отгул.

— На снеге ещё кататься можно, — сообщил я, отряхиваясь. — Вниз, с горы.

— Как лодка? — не поверила Тея.

— Как лодка. Только волны стоят на месте.

Вскоре вышли на ледник. Он лежал в затенённой ложбине, и издали королевское чудо смахивало на замёрзшую свалку: запорошенный горб, изнутри которого время от времени доносились глухие щелчки, будто великан ворочался во сне. Зато холодом от него тянуло настоящим, зимним.Ефимка показал место, где под грязной коркой голубел старый лёд. Сняли снег, топорами сбили верхний слой, наметили прямоугольники.

— Режьте крупнее, — велел я. — Большой блок тает медленнее.

Ефимка смерил взглядом намеченный куб.

— Его, вашсясьво, и восемь человек не подымут.

Пришлось умерить аппетит до блоков на четыре-шесть человек.

В дело пошли английские полотна. Топором намечали канавку, двое плотников вели пилу, из пропила летела белая крошка. Лёд резался быстро, только скрипел так, что сводило зубы. В последнюю грань забивали клинья, блок отделялся с тяжёлым треском, под него заводили жерди и грузили на волокуши.

Одно полотно всё-таки нашло камень. Результат — три загнутых зуба.

— Баранов нас убьёт, — запричитал Ефимка.

— Ничего –ничего. Скажем, камень напал первым.

Ещё один блок сорвался с жердей и раскололся — люди едва отскочили. Крупные осколки собрали в мешки: пойдут в наш собственный ледник.

Моана с Теей поначалу было принялись помогать… пока Тея не отгрызла от осколка кусок.

— Ух ты!

Через минуту и Моана тоже грызла ледышку.

К вечеру добыли сколько нужно. Волокуши увязали, и тут выяснилось, что одна осталась почти пустой — на ней лежали только лёгкие снасти. А вниз от ледника уходил широкий снежный склон.

Тея проследила мой взгляд, поняв невысказанную мысль раньше, чем я успел открыть рот.

— Съехать можно?

— Конечно можно!

Моана с сомнением посмотрела на волокушу.

— Это не лодка.

— Тут нет волн.

— И руля нет!

— Снег есть. Остальное — лишнее.

Тея уже сидела впереди. Моана выругалась по-полинезийски и уселась между нами.

— Ехать тихо!

— Ну разумеется! А как же еще!

Работники дружно гикая, толкнули наш экипаж, и….

Сначала волокуша еле ползла, и я успел подумать, что затея не удалась. Потом склон вдруг пошел круче, и тут-то и началось!

Снег ударил в лицо. Тея завизжала, Моана закричала на меня, на середине крика начала смеяться — и дальше кричала и смеялась одновременно. Волокуша, не управляемая ничем, прыгала по кочкам, верёвка не нихрена не помогала, я тормозил пятками, и от этого нас только разворачивало. Впереди прямо по курсу из белой дымки выросла ель.

— Спасайся кто может! — заорал я, вываливаясь из волокуши набок.

Сугроб принял всех троих.

Несколько секунд над склоном стояла тишина. Потом из снега показалась голова Теи.

— Ещё!

Моана выбралась следом, набрала воздуху для отповеди — и не выдержала, рассмеялась.

— На Нуку-Хива такого нет, — сказал я, выгребая снег из-за ворота.

— На Нуку-Хива люди умный, — отрезала супруга.

Сверху к нам съехал на пятках Ефимка.

— Вашсясьво! Живы?

— Все трое.

— Слава Богу! Вот Архипыч-то огорчится!

В Ново-Архангельск мы пришли уже в сумерках. Люди промокли до нитки, одна волокуша треснула, одно пильное полотно было испорчено, у меня наливался синяк под глазом и, наверное, на боку. Моана и Тея всю дорогу обсуждали на своей смеси языков, как построить настоящие сани — я разобрал слова «доска», «верёвка» и «быстро-быстро».

Баранов ждал у складов. Осмотрел волокуши, грязный лёд, тающий снег на наших парках.

— Добыли?

— В лучшем виде!

Затем взял покалеченную пилу и побледнел.

— Камень, — с серьезным видом объяснил я. — Напал на нас первым!

Правитель посмотрел, будто я ему кинул за шиворот лопату снега.

— Вот бы он победил!

Несмотря на позднее время, люди тут же принялись грузить лед на шхуну: иначе он бы растаял тут бестолку под дождем.

Погрузку начали затемно: предрассветный холод был единственным нашим союзником. Уоткинс торопил — тёплый дождь уже обгладывал края блоков, и каждый час стоянки съедал кусок королевского подарка.

На дно ларя легли деревянные бруски — чтобы лёд не мок в собственной воде. Поверх — сухие опилки, маты из водорослей, слой мха с лишайником. Блоки очищали от грязной корки, сдирали мокрую походную обёртку и заворачивали заново, в чистый холст и сухой мох. Талями поднимали на борт, опускали в нижний трюм и укладывали плотно, как бочки у честного контрабандиста. В щели между блоками забивали осколки, засыпали опилки, прокладывали водоросли — чтобы весь груз не смёрзся в одну холодную глыбу.

Тея носила мешки с опилками и вскоре побелела с головы до ног.

— Смотри. Я старая стала, — сообщила она, тряхнув седой от древесной пыли головой.

Сверху ледяную кладку закрыли толстым слоем опилок, старыми нерпичьими и оленьими шкурами, меховыми обрезками. Внутренняя крышка, снова опилки, внешняя крышка. Слив оставили свободным — и из деревянной трубки почти сразу закапало.

Затем сверху всего этого легло сто пятьдесят каланьих шкур, принадлежащих лично мне, еще сто тридцать шкур других животных — медведя, лисицы, рыси — и полторы тысячишкур, принадлежащих Компании. Они должны были укрыть лед от тепла, идущего сверху, от раскаленной солнцем палубы.

Уоткинс облазил трюм, проверил меха, потом долго смотрел на осадку.

— Сидит ровно, — признал он. — Но места ваш подарок съел порядочно.

— Короли редко обходятся дёшево.

— Большая часть растает!

— Не должно: мы зорошо все утеплили. Да даже если и так, что с того, Джерри? Хватит куска, который Камеамеа сможет потрогать.

Кроме льда, на шхуну приняли три доски для серфинга, моржовый клык, ящик женьшеня, первые выменянные каланьи шкуры, тюк товаров для подарков и письмо, над которым я накануне просидел вечер, выводя французские любезности.

Перед отходом я отозвал Уоткинса к борту.

— Джереми. На вас возлагается крайне почетная миссия передать мои подарки королю. Сделайте это лично, ни в коем случае не доверяйте Смиту. Когда будете отдавать доски, скажите: он заказал — граф исполнил обещанное.

— А если он спросит, почему граф не приехал сам?

— Потому что защищает своё поселение. Так и скажите. Короли уважают воинов.

— Женьшень просто отдать? Бесплатно?

— Да, бесплатно. Это подарок. Но не «просто отдать», а отдельно и торжественно. Объясните: китайцы платят за него серебром, ибо корень возвращает силы, гонит старость и лечит мужскую слабость.

Уоткинс хмыкнул.

— При дворе это услышат все его жёны.

— На то и расчёт. При их количестве это не подарок, а государственная необходимость! Мы с вами, кстати, по женьшеню еще сочтемся.

— Лёд открывать сразу?

— Ни в коем случае. Купцам и англичанам не показывать вовсе. Сначала отдайте доски. Потом преподнесите лёд лично королю: охладите ему напиток, дайте потрогать, скажите, что это проба будущей торговли. Обязательно покажите его женам Камеамеа: женщины падки на всякие диковинки. И тогда напомните о сандале: у меня там должно быть заготовлено с полсотни стволов. Скажите, что мы может налажить выгодный бартер: мы им — лед, они нам — сандаловое дерево.

Уоткинс посмотрел на меня с сомнением кристально честного человека, которого в очередной раз втягивают в столоверчение и алхимию.

— Вы всерьёз полагаете, что кусок замёрзшей воды уговорит короля?

— Никто не мешает нам попытаться!

* * *

На другой день «Эбигейл» подняла паруса, снялась с якоря и медленно пошла к выходу из бухты. Мы проводили их пушечным салютом. Шхуна увозила в туманную даль доски для Камеамеа, каланий мех, женьшень и медленно исчезающий кусок ситкинской зимы.

Из всех четырех грузов больше всего я надеялся на зиму.