— Не англичане, — сказал я. — Это шхуна «Эбигейл».

Каунхан перестал улыбаться.

Из-за мыса уже выходил узкий корпус: длинный бушприт резал серую воду, мачты круто клонились к корме. Такой силуэт не спутаешь ни с каким другим даже с большого расстояния.

Баранов заглянул мне в лицо, пытаясь понять, добрая это новость или худая.

— Знакомое судно?

— Более чем.

— Русское?

— Американское. Но пришло ко мне. Считайте — моё.

На самом деле всё было сложнее, но подробности о морских закладных и долях в прибыли сейчас никому не были нужны.

Тыгак перевёл, и молодой воин с пробитым медным доспехом помрачнел. Ещё минуту назад английские корабли спешили ему на помощь с порохом и ружьями. Вместо них в бухту входила шхуна русского графа.

— Что везёт? — спросил Баранов.

— Провиант, ром. И, возможно, кое-что ещё.

Просияв, Баранов приказал поднять флаг. С батареи дали один холостой выстрел, на пригорке развели дымный костёр, подбрасывая сырые еловые ветки.

Шхуна изменила курс. Над кормой взвился американский флаг, с борта ответили выстрелом.

По берегу прокатился гул. Люди бросали брёвна, вылезали из землянок, вглядываясь в парус на горизонте. После ухода «Невы» пустая бухта давила сильнее недостроенного частокола — а теперь к поселению шло быстроходное судно, одолевшее половину земного шара.

Каунхан что-то сказал Тыгаку.

— Ждать будут. Хотят знать, что корабль привёз.

— Передай: скоро увидят, чем торгуют люди, у которых нет кораблей.

Тлинкиты отошли к своим батам, но уходить не собирались: расселись на камнях, положив оружие рядом, и стали смотреть.

«Эбигейл» подходила осторожно. С палубы прекрасно видели вооружённых индейцев, пушки и расчёты у фитилей. Шхуна сбавила ход, потом бросила якорь. От борта отвалила шлюпка.

Уоткинса я узнал сразу, но не сразу поверил глазам. В Санта-Катарине передо мной стоял избитый старпом в рваной рубахе. Теперь на берег сошёл настоящий капитан: синий сюртук, пистолеты за поясом, обветренное лицо и команда, слушавшая его без лишних слов.

— Граф!

— Джерри!

Он крепко пожал мою руку.

— Вы выбрали дивное место, чтобы устроиться, сэр!

— Немного сыровато, признаю.

— Дождь начался, едва мы увидели берег.

— Зато пожаров почти не бывает!

Уоткинс бегло оглядел тлинкитов, недостроенные дома и частокол.

— Вижу, вы не скучали.

— Первое время было трудно. Но зато потом все стало еще хуже!

— Значит, я прибыл вовремя.

— Хорошо что вы вообще прибыли. Уже за это готов простить вам опоздание.

— Погодите, граф, я вам все расскажу!

Оказалось, из Бразилии Уоткинс пошёл в Чарлстон — заканчивать дела капитана Джордана. Рассчитался с вдовой погибшего шкипера и выкупил его капитанский пай, затем договорился с кредиторами и приобрёл доли Чапмана, Уиллиса и Бёрда: после истории с каперами прежние компаньоны мечтали вернуть хоть часть денег и больше никогда не слышать слова «Эбигейл».

— По американскому реестру судно теперь моё, — закончил он. — Иностранца владельцем записать нельзя. Но у вас закладная на шхуну, доля в прибыли и право назначать коммерческие рейсы, пока долг не выплачен.

Номинальный хозяин, залог и настоящий владелец денег. Наконец-то девятнадцатый век заговорил со мной по-человечески.

— Значит, по бумагам судно ваше, а по долгам — моё?

— Примерно так. И я был бы счастлив назвать вас своим компаньоном!

— Отлично, договорились. Фифти-фифти?

— Иес, саденли!

На радостях от такой быстрой сделки мы тут же решили ее отметить.

— Жаль, у нас тут нечем вас угостить — ром закончился!

— А я вам принёс, — Уоткинс кивнул матросам, державшим небольшой ящик. — И вот ещё — немного лимонов. Брал в Бразилии для команды, от цинги. Остаток ваш.

Он поднял крышку. Из ящика пахнуло забытым — южным солнцем и чистой, звонкой кислятиной. Полгода я не видел ничего желтее ситкинской глины.

— Отлично, сейчас сообразим. Ефимка, дуй в ледник за льдом!

Денщик непонимающе уставился на меня — зачем барину лёд, когда кругом и так холодно, — но переспрашивать не стал и умчался вскачь. Хороший навык для слуги: сперва бежит, потом думает.

Пока Ефимка носился за льдом, я повёл гостя к себе — не на берегу же вести дела, под сотней любопытных глаз и десятком тлинкитских. Баранов пошёл с нами: почуял купеческим нутром, что разговор пойдёт про его любимое.

Но, прежде чем идти в дом, я подошёл к тлинкитам. Послы поднялись с камней. Каунхан смотрел мимо меня — на шхуну, с которой как раз спускали вторую шлюпку.

— Переведи, — сказал я Тыгаку. — Вы убедились, что это мой корабль? Ну и всё, валите отсюда! Разговоры на сегодня кончились. Приходите завтра — с аманатами и с мехом. Поторгуем.

Тыгак перевёл. Каунхан начал отвечать — длинно, с перечислением предков, — но я поднял руку:

— Ружей не дам. А ром — можно.

Послы заговорили разом, молодой воин что-то горячо доказывал старейшинам, и слово «ром» я разбирал в этом гомоне без всякого толмача.

Каунхан задал вопрос.

— Спрашивает: сколько мехов за ром, — перевёл Тыгак.

— Завтра. Жду с аманатами. Обо всем и потолкуем. Сегодня некогда — гость у меня.

И ушел. Уходить, не дожидаясь ответа, — старый приём. Работал он и в девяносто пятом, и, как выяснилось, в тысяча восемьсот четвертом. Тлинкиты постояли, посовещались и потянулись к батам. Уходили без песен, зато гребли заметно быстрее, чем пришли.

В доме Архипыч принял у Уоткинса мокрый плащ, а ящик с лимонами внёс и торжественно, как ковчег, водрузил на стол. Понюхал один лимон, посмотрел на просвет и убрал от греха повыше.

— Ну, Джерри, — сказал я, — докладывайте. Что в трюме?

— Ваши рис, кукуруза, ром. Мой табак и свинец. И кое-что для Китая.

— Сколько зерна? — тут же спросил Баранов.

— Пятьдесят длинных тонн риса. Кукурузы — сорок.

Баранов беззвучно зашевелил губами.

— Три тысячи пудов с лишком, — выговорил он наконец. — Да кукурузы тысячи две с половиной… Фёдор Иванович, это же… Ежели беречь — до весны хватит. И ещё останется!

— Алеуты рис есть не станут, — заметил я.

— И пускай. Русских снимем с тухлой рыбы и сивучатины — им больше достанется. До сельди дотянем, до Лисянского — тоже!

Он повернулся ко мне, и лицо его приняло то особое выражение, с которым, полагаю, он двадцать лет торговался с алеутами, тлинкитами и собственными пайщиками.

— Компания купит рис и кукурузу. Скажем, по… по три рубля за пуд риса. Кукурузу — по два.

Конечно, я знал, что зерно — любое зерно — на Ситке идет по пять рублей пуд. Но спорить не стал.

— Согласен.

Баранов был изумлен.

— Федор Иванович, вы даже не торгуетесь?

— За хлеб не торгуюсь, Александр Андреевич. Для нашей колонии это жизнь, а жизнью не спекулируют. Вот ром — дело другое, ром — баловство. Там и поторгуемся.

— Деньги, — Баранов кашлянул, — деньги будут не сразу…

— Знаю. Потому пишем расписку.

Гербовой бумаги в Русской Америке не водилось — вексель тут не выпишешь при всём желании. Написали простую расписку, зато по всей форме: зерно по счёту при приёмке, цены назначены, оплата шкурами калана по установленной алеутам цене, (то есть по себестоимости), срок, подпись правителя. Кускова кликнули с крыльцасвидетелем.

— Вы мне верите меньше, чем колошам? — проворчал Баранов, подписывая бумагу.

— Больше. Колошу я ни в жизнь бы в долг не поверил!

Присыпав чернила песком, я не без гордости оглядел лист. Первая ценная бумага здешнего края! В девяностые я начинал с бумажек похуже — и ничего, выжил. Пока меня все-таки не убили, я имею в виду.

— Теперь ром, — Баранов потёр руки. — Шестьдесят бочек, говорите… Ежели по триста рублей? Пойдет?

— Нет.

Он решил, что ослышался.

— То есть как?

— Знаете, я решил, что ром не продаётся, Александр Андреевич. Если бы вы за живые деньги брали, еще куда не шло, а так… Буду им сам торговать.

— С кем это, позвольте?..

— С теми, у кого есть мех и нет рома. — Я кивнул на окно, за которым еще недавно сидели на камнях тлинкитские послы. — Обещал же я им после мира поставить огненной воды. Слово графа!

— Ох, не надо бы… Они же меры не знают!

— И это говорит в их пользу.

Баранов набрал воздуху для отповеди, но тут хлопнула дверь — вернулся Ефимка с тяжелым куском погребного льда в рогоже. Пришлось спор отложить: у меня появилось дело поважнее.

Быстро наколол лёд клинком ножа. В три кружки плеснул ром из принесённого Джерри бочонка, сок половины лимона, ложка сахару из корабельных запасов, и по горсти льду. Покрутил, послушал, как звенит, и раздал.

— Это что же такое? — с подозрением спросил Баранов.

— Дайкири. Пьют в самых лучших домах… будут пить. Лет через сто.

Баранов отхлебнул осторожно, как лекарство. Подумал. Отхлебнул ещё.

— Дайкири, говорите… Это, стало быть, потому, что пьют в диких местах. Дико-графский пунш!

Уоткинс, которому я перевёл, захохотал. Так напиток и окрестили — и, забегая вперёд, скажу, что под этим именем он пошёл гулять по Тихому океану.

Пока они допивали, я мысленно прикинул итог дня. Зерно: три тысячи пудов риса с гаком по три рубля да две с половиной тысячи кукурузы по два — под четырнадцать тысяч рублей распиской Компании. А все расходы на Санта-Катарине составили тысячу семьсот фунтов: одиннадцать тысяч на наши деньги. Одно зерно окупило всю затею с лихвой! Шестьдесят бочек рома оставались чистым наваром — а если брать с колошей мехом, по-божески, шкур по двадцать за бочку, то каждая принесет по пятьсот-шестьсот ситкинских меховых рублей. В Кантоне тот же калан уходил вчетверо.

Десять месяцев «Эбигейл» шла ко мне через два океана — и окупилась, не выйдя из бухты. Поплавский откупорил бы шампанское, кабы оно тут было.

Мы сидели весь вечер. После десятимесячного рейса Уоткинс имел право на горячую еду, сухую одежду и собственный ром — и пользовался всеми тремя благами одновременно. Подошёл Мезенцев, Архипыч носил с печи оленину, Ефимка караулил у двери, чтобы первым узнавать новости.

Моана с Теей накрывали на стол. Тея стащила из ящика лимон, куснула — и долго держала лицо, чтобы никто не заметил.

— Вкусно? — спросил я.

— Кислый. Он кусается!

— Он ещё и денег стоит.

Уоткинс рассказывал, как набирал команду. Большинство прежних матросов вернулось: после плена у Смита они не желали служить никому, кроме человека, с которым делили темноту трюма и ожидание смерти.

В разгар рассказа в сенях затопали, и вошла супруга Баранова, Анноа Григорьевна. Она принесла крытый рушником пирог.

— Долг за новоселье платежом красен, — объявил Баранов. — Анна с утра ставила, на ягоде.

Анна Григорьевна оглядела горницу, нашла Моану с Теей и через минуту все три уже сидели в углу над меховой рубахой — Тея щупала вышивку, а Анна что-то показывала на пальцах, и понимали они друг друга, судя по смеху, прекрасно. Против нас, я так понимаю, снова сговаривались.

Выпили наливки за возвращение «Эбигейл». Потом еще раз моего дикографского пунша. Разговор вертелся вокруг наших приключений и дошел до штурма крепости тлинкитов.

— Две тысячи вокруг, — объяснил я Уоткинсу. — Русских — две с половиной сотни. Ружья старые, калибры разные. Пробовали нарезать стволы — получили три штуки и множество причин прекратить опыт.

— Вы пытались нарезать гладкоствольные мушкеты для точности боя?

— В основном.

Уоткинс многозначительно нахмурился.

— Наши ополченцы в войну с англичанами клали поверх заряда одну пулю и три картечины. И точность вырастала.

Вот это было уже интересно. Я поставил кружку.

— Вместе?

— Именно. На близкой дистанции летят четыре куска свинца: большая пуля мимо — малая найдёт. Против плотной толпы работает превосходно.

Я посмотрел на Архипыча. Тот сразу нахмурился.

— Слышал, старый? Сделаете с Ефимкой пробные патроны. Испытаем на тридцати, пятидесяти и семидесяти шагах.

— Для нарезных не пойдёт, — вставил Ефимка.

— Само собой. Нарезные не трогать, только гладкие.

Архипыч вздохнул так, что качнуло пламя в плошке.

— С утра займёмся.

Потом Уоткинс, набивая трубку, обронил между делом то, от чего мой пунш сразу потерял половину вкуса.

— Кстати, граф. Китобой, что встретился нам южнее Гавайев, болтал: у Сандвичевых островов зимует британская военная эскадра под командованием коммондора Фрейзера. Два фрегата, и при нём шлюпы. Стоят на рейде, воду берут, никого не трогают, но, говорят, кого-то ищут…

За столом продолжали смеяться и жевать, а у меня перед глазами встало зелёное сукно «Уайтс», разрезанная выстрелом карта. Фрегат. У Сандвичевых. Совпадение? В совпадения я не верил уже во второй жизни подряд.

— Погодите-ка. Ваш президент случаем не объявил войну Джону Буллю, вслед за коротышкой Наполеоном?

Уоткинс хохотнул.

— Бог миловал. Джефферсону не до войны — он торгует и строит. Звёздный флаг для англичан нейтральнее некуда: досмотрят, поворчат и отпустят.

— А если не отпустят?

— Тогда пусть сперва догонят, — Джерри похлопал ладонью по столу, как по фальшборту. — Два узла форы, граф. Я на этой крошке обгоню любой фрегат Его Величества!

Это была хорошая новость — шхуне, стало быть, ничего не грозило. Эта крошка была способна пролезть где угодно! Значит, нечего ей стоять в порту.

— Вы упоминали товар для Китая, — сменил я тему. — Что именно?

— Женьшень. Это такие корешки…

— Знаю. Откуда он у вас?

— Из Аппалачей. У нас его там полно!

Вот тебе и раз. Признаться, я считал этот корень исключительно азиатским чудом, растущим где-то у Амура под охраной китайских духов. А оно вона как, оказывается!

— В Кантоне за хороший корень платят серебром, — продолжал Джерри. — Китайцы верят, что он возвращает силы старикам и помогает при мужской слабости.

— Прекрасно. Отвезём немного и королю Камеамеа.

Уоткинс помрачнел.

— Это дорогой товар!

— Потому и дарим его королю. При его количестве жён поддержание мужской силы — явно дело государственной важности!

Мезенцев поперхнулся ромом. Баранов, отсмеявшись, вытер глаза, и мы с ним тут же порешили добавить к гавайским доскам ящик моржового клыка и несколько фунтов того самого корня. Архипыч подтвердил: доски давно готовы, две большие и одна поменьше, дожидаются.

После нашего застольного обсуждения для «Эбигайл» сложился маршрут: Ситка — Гавайи — Кантон — и обратно на Ситку. Меха, сандал, серебро, рис. Круг, способный кормить колонию без милости Петербурга.

Всё было правильно. Всё было выгодно.

И всё-таки я сидел недовольный. Доски, клык, корень от мужской слабости… Не то. Камеамеа должен запомнить графа Толстого как человека, который привозит невозможное. А невозможного на моём берегу пока не водилось.

Разговор катился дальше уже без моего участия. Баранов с Уоткинсом прикидывали, сколько сандала возьмёт трюм, в женском углу смеялись над чем-то своим, Архипыч гремел посудой. А я все сидел, слушал вполуха и вертел в руке стакан с остатками пунша.

Две недотаявшие льдинки постукивали о стенки. Тук. Тук…

Смотрел я на них и думал о трюме «Эбигейл». Пушнины у Компании после войны с колошами — кот наплакал; всё, что Баранов наскребёт после ухода Лисянского, да то, что я, может быть, выменяю у тлинкитов за ром, займёт от силы четверть трюма. Остальное — воздух. А перевозка воздуха через два океана — самое убыточное предприятие из всех, какие я знал. В девяностые за такую логистику увольняли без выходного пособия.

Тук. Тук.

Льдинки в стакане были из погреба. А в горах над Ситкой этого добра лежало столько, что хоть город из него строй. Даровой товар.

Самый дешёвый груз на свете — здесь. И самый невозможный — там, где зимы не видели никогда.

Цепочка сложилась в одно мгновение, как складывалась когда-то на разборках и торгах: трюм всё равно полупустой — значит, грузим лёд. Мех и шкуры лягут сверху — шкура держит тепло, а стало быть, удержит и холод. Пушнина поедет, как ехала, только теперь она не груз — она больше «одеяло» для груза. А на Гавайях из трюма достанут… зиму. Вода, которую можно взять в руки! Такого Камеамеа не привозили ни англичане, ни бостонцы, ни сам чёрт.

Праздник и волшебство. То, чего не хватало моим гостинцам.

Я поднял стакан, и льдинки стукнули еще раз.

— Лёд, — сказал я.

Стол затих. Тук.

— Мы отвезём королю Камеамеа лёд!