Если говорить начистоту, Уэсли был не просто в тупике — он пребывал в полнейшем, беспросветном отчаянии. Куда ни глянь, повсюду воцарилось безумие, и ни один человек, абсолютно никто, не мог избежать этого сокрушительного чувства тревоги, пробиравшего до самых костей. На улицах вчерашние друзья внезапно превращались в заклятых врагов, а давние соперники неожиданно сходились во взглядах; ополченцы всех мастей шагали плечом к плечу и выкрикивали лозунги, в то время как здесь, в цитадели демократии, где должны были трудиться лучшие умы на благо граждан, люди едва осмеливались шепотом высказывать свое мнение.

По углам шушукались о дезертирстве и планах военного переворота. Несколько офицеров уже были казнены за измену, но многим удалось бежать. Председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Пауэрс уже не раз являлся в Ситуационную комнату, чтобы дать объяснения и лично заверить Совет национальной безопасности в своей верности.

Нет, не осталось больше ничего святого. Законы страны, общечеловеческая этика и мораль, Десять заповедей — любые правила и нормы теперь существовали лишь для того, чтобы их нарушали, растаптывали и оскверняли. И Уэсли не мог с этим смириться.

С тех пор как Дональд Беглаубтер погиб при взрыве, а Догги бесследно исчезла, у него в Белом доме остался единственный союзник — Лэнс Бёртон. Но Лэнс был уже пожилым человеком, и колоссальная нагрузка наложила глубокий отпечаток на его лицо. Последнюю неделю они вкалывали минимум по шестнадцать часов в сутки, и даже в это воскресное утро им пришлось явиться на службу ни свет ни заря. Лэнс жаловался на легкую давящую боль в груди, но всё равно, как обычно, сидел у себя в кабинете, пытаясь разгрести самые неотложные дела и одновременно удержать под контролем все секреты, запертые в его электронном тайнике.

С момента заключения их тайного уговора — согласно которому хотя бы один из них должен будет предать огласке записи прослушки из кабинетов президента и Сандерленда, когда придет время, — они возвращались к этой теме лишь однажды. Но кто знает, когда наступит это самое время? Уж точно не Уэсли. Сама мысль об этом соглашении вызывала у него сильную тревогу.

Завтра, в понедельник, когда стекольщик закончит работу, начнется прослушка Овального кабинета. «А там посмотрим, к чему это приведет», — сказал Бёртон. Думать об этом не хотелось.

Он сидел, уткнувшись в черновик «позитивного обращения дня», когда в кабинет вошла его секретарь. Ее глаза были опухшими от слез, что казалось совершенно неестественным для женщины, чьим главным жизненным навыком было умение выглядеть безупречно при любых обстоятельствах. Ее мать работала директором по связям с общественностью в издательстве «Бьюти Парлор», выпускавшем еженедельные журналы с советами по уходу за собой для женщин всех возрастов, и этим всё было сказано. Элеанор Поппинс с пеленок знала уловки, способные склонить любого мужчину к выгодному для нее решению, но сейчас она стояла перед ним, напрочь позабыв всё, чему ее учили.

— Что стряслось, Элеанор? — спросил он.

Она ничего не ответила — просто не смогла выдавить ни слова.

— Присядь на минутку, — он указал на кресло, но она осталась стоять.

— Не торопись, Элеанор, успокойся. — Он попытался отыскать в ящиках своего стола хоть что-то, что могло бы поддержать ее: чистый носовой платок, бумажную салфетку «Клинекс», шоколадную конфету, но тщетно.

— Со мной всё в порядке, — произнесла она, вытирая глаза. Это была очевидная ложь, но она хотела показать, что держит себя в руках.

— Да ладно тебе, выкладывай, Элеанор. Из любой ситуации можно найти выход.

Порой даже неловкая фраза способна прорвать плотину молчания. В данном случае результатом стал новый приступ рыданий, который в лучшем случае грозил полностью уничтожить ее макияж, а в худшем — обернуться нервным срывом, после которого Уэсли остался бы в полном одиночестве разгребать горы работы за десятерых. Он поднялся, подошел и обнял ее, чувствуя тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья, прижал голову к ее волосам и мягко настоял на том, чтобы она рассказала, что случилось.

Затем он взял ее за плечи и заглянул в ее полные тревоги глаза:

— В эти дни у каждого из нас полно проблем, Элеанор. Что стряслось у тебя?

Она посмотрела на него влажными глазами, чей взгляд мог растопить сердце любого мужчины.

— Сегодня утром нас разбудили люди, ломившиеся в дверь. Они обвинили моего мужа в том, что он помогает семьям интернированных политиков, и увели его. Ему даже не дали надеть куртку. — Ее губы задрожали, и она заговорила совсем тихо, так что Уэсли едва разбирал слова: — Прямо на глазах у детей... — Она судорожно вздохнула и замолчала, поджав губы. На смену слезам пришел гнев. — Этому уроду просто нужно вправить мозги, вот что!

— Прости, Элеанор. Кому именно? Твоему мужу?

— Ой, да ладно тебе, Уэсли, — она горько усмехнулась. — Девочки в секретариате уже всерьез обсуждают, как бы уложить Янсена в постель. Единственное, что ему нужно, — это чтобы его как следует вытрахали, может, тогда мозги прочистятся. Он же совсем слетел с катушек. Так думают почти все, и я в том числе.

Уэсли изумленно посмотрел на свою обычно столь скромную и благовоспитанную помощницу и покачал головой. Она явно была на грани срыва, впрочем, удивляться тут не приходилось.

— Ладно, Элеанор, боюсь, всё не так просто, хотя было бы неплохо. Пусть девчонки пробуют что угодно, но задача не из легких. — Он отвернулся к окну. — Ты знаешь, где сейчас твой муж?

Он услышал, как она снова всхлипнула, пытаясь сдержать слезы:

— Его увезли на Небраска-авеню.

— В Министерство внутренней безопасности?

— Да.

Он посмотрел на часы. Было без пяти одиннадцать.

— Я посмотрю, что можно сделать. Через двадцать минут у нас совещание в Овальном кабинете. Министр внутренней безопасности Джонсон тоже там будет.

На столах стояли чашки с исходящим паром свежим кофе, но к ним никто не прикоснулся. До посадки вертолета британского премьера Терри Уоттса на лужайке перед Белым домом оставалось всего два часа, и министр внутренней безопасности Билли Джонсон, министр обороны Уэйн Хендерсон и госсекретарь Марк Уайз заметно нервничали, сомневаясь, что принятые меры безопасности стопроцентно надежны.

— Чертовски много вещей могут пойти не так, — хмурился Джонсон. — Мы не контролируем действия «Белоголовых орлов» и остальных группировок ополченцев. Известно лишь, что за последние сутки их активность резко возросла. По меньшей мере десятерых лидеров ополчения засекли за пределами их обычных зон влияния. А вчера в пятнадцати милях от Вашингтона был задержан один из ближайших соратников Муни Куэйла.

— Удалось расколоть его? — вмешался Сандерленд. Он выглядел более встревоженным, чем обычно.

— К сожалению, нет. Завязалась перестрелка, и когда он понял, что окружен, то просто вышиб себе мозги.

— Черт побери, — Сандерленд недовольно откинулся на спинку кресла.

— Да, но по оперативным данным из нескольких источников готовится крупная акция, и мы предполагаем, что она намечена на сегодня. Аналитики ФЕМА настаивают на том, чтобы перекрыть все мосты через реку и полностью заблокировать движение в квадрате от Двенадцатой улицы на востоке до Восемнадцатой на западе, и от Индепенденс-авеню на юге до К-стрит на севере. Только так мы сможем гарантировать полный контроль над ситуацией. Мы готовы начать оцепление прямо сейчас.

— Поддерживаю, — кивнул министр обороны.

— Но как заставить Терри Уоттса поверить в иллюзию того, что в городе всё спокойно? Если при посадке вертолета премьер-министр увидит абсолютно безлюдный Эллипс, разве он не заподозрит неладное?

— Мы заполним этот район военными в гражданской одежде, — подал голос из угла начальник штаба обороны генерал Омар Пауэрс. — У нас есть как минимум две тысячи человек, которых можно распределить по позициям меньше чем за час. Времени предостаточно.

Президент Янсен спокойно посмотрел на собравшихся из-за своего стола.

— Господа, вы должны понимать — и большинство из вас это знает, хотя ты, Омар, возможно, еще не в курсе, — что этот вариант исключен. Полтора часа назад на Национальной аллее приземлился вертолет с группой из тридцати бойцов британского спецназа САС. Люди Билли Джонсона из ФЕМА будут координировать действия с ними в ближайшие пятнадцать часов. Любые перемещения наших военных в гражданском, о которых вы говорите, будут немедленно зафиксированы англичанами и доложены руководству. Мы не можем пойти на столь радикальный шаг — они сразу всё поймут. Я согласен на расширение зоны безопасности, но в остальном мы обязаны придерживаться стандартного протокола официальных визитов.

— Прошу прощения, господин президент, но присутствие военных в штатском просто необходимо. Мы сделаем всё так аккуратно, что бойцы САС ничего подозрительного не заметят. — Билли Джонсон тяжело заворочался в своем кресле. — Видите ли, за последние несколько дней мы выяснили, что большая часть средств, на которые финансируются ополченцы, поступает от крупных промышленных магнатов. Мы зафиксировали аномально крупные финансовые транзакции. Деньги рекой текут от воротил тяжелой индустрии и особенно — от производителей оружия, но вы и сами это знаете. Визит Терри Уоттса — уникальный шанс для этих теневых спонсоров заявить о происходящем в стране на весь мир. Я не говорю, что стоит ожидать вооруженного нападения или покушения, угроза может быть иной. Те же листовки, мощные мегафоны... И хотя мы полностью контролируем согласованные митинги, мы не сможем предотвратить внезапный прорыв толпы со стороны Мемориала Линкольна или Франклин-Сквер без применения слезоточивого газа или водометов. Возможен любой сценарий. Мы не можем гарантировать безопасность, если не заблокируем весь район и не стянем туда достаточно сил.

Янсен после недолгого раздумья кивнул. Было видно, что это решение далось ему нелегко, но иного выхода не оставалось. Уэсли знал, насколько прагматичным умеет быть президент.

— Мы можем полностью доверять твоим людям, Билли? — спросил Янсен. — Под твоим началом сейчас слишком много штыков.

Именно об этом в ту минуту думал и сам Уэсли.

— За последние дни мы провели жесткие чистки в рядах. Всё под контролем, да.

— А ты, Омар? За свои войска ручаешься?

— Полностью, сэр. В городе задействован только спецназ. Надежные ребята, уверяю вас.

— Надеюсь, вы понимаете, что мне бы очень не хотелось закончить как Анвар Садат.

— Разумеется, сэр, — генерал Пауэрс развел свои широкие ладони в стороны. Уэсли не раз видел этот его излюбленный жест во время выступлений перед солдатами — в Ираке, Судане, Израиле. — Вы можете полностью положиться на моих людей, господин президент. У Садата такой опоры не было. Всё-таки мы в Соединённых Штатах Америки.

Уэсли сцепил пальцы в замок и покосился на Лэнса Бёртона. Бёртон наверняка скептически отнесся к пафосному заявлению Пауэрса — сам Уэсли думал точно так же. В воздухе отчетливо пахло надвигающейся катастрофой. В такой обстановке было безумно сложно сосредоточиться на том, что уже через двадцать минут ему придется выйти к трибуне в зале для прессы,и бодро рапортовать о подготовке к официальному визиту премьер-министра, а затем зачитать совершенно бредовый доклад о небывалом росте числа операций по удалению желчных камней в больницах страны за последние дни. Это была та самая «хорошая новость дня», лично утвержденная Томасом Сандерлендом. И Уэсли сам был виноват в этом фарсе — ведь это он подал идею. И пока он будет вещать с трибуны о тоннах вырезанных желчных камней, войска Билли Джонсона и Омара Пауэрса мертвой хваткой сожмут Вашингтон, жестоко карая за малейшее нарушение порядка. Никаких компромиссов. Они очистят метро от бездомных и любых «подозрительных лиц», стянут железное кольцо оцепления вокруг въездов в город, будут задерживать ни в чем не повинных людей, убирать их с улиц и отправлять в лагеря интернированных. А он через несколько минут встанет перед объективами телекамер и призовет людей оставаться дома, беречь себя и близких, умолчав о том, что ни один человек, приблизившийся сегодня к Капитолию или Белому дому, не может быть уверен, что вернется домой живым. В таких операциях без жертв не обходится, это аксиома. И он прекрасно понимал, что не решится сказать об этом вслух.

— Что ж, отлично, Омар. Я и сам не сомневаюсь в успехе сегодняшнего дня. — Президент повернулся к Сандерленду: — Томас, как у нас дела с операцией «Дотком»? На какой мы стадии?

— Затрудняюсь ответить, господин президент. Пожалуй, это не совсем подходящее место для обсуждения деталей. Может, отложим этот вопрос?

Янсен проследил за взглядом Сандерленда и посмотрел прямо на Уэсли. Брюс Янсен выглядел совершенно спокойным и умиротворенным — казалось, ничто на свете не способно поколебать его веру в то, что его дела служат благу нации.

— Дело в том, Уэсли, что мы практически готовы... — он изобразил пальцами кавычки в воздухе, — ...«отрегулировать» интернет. Разумеется, разглашать это прессе нельзя, но тебе как пресс-секретарю знать необходимо. Думаю, вице-президент Сандерленд со мной согласится.

Уэсли перевел взгляд на Сандерленда — тот ответил ему тяжелым, неприязненным взглядом. Разумеется, Сандерленд прекрасно знал, как яростно Уэсли противится планам отключения глобальной сети и что он готов бороться против этого до последнего.

— Это невозможно. Мы не можем просто взять и отключить интернет, — твердо произнес Уэсли. — Если мы заглушим спутники связи, сотни миллионов людей по всему миру окажутся заблокированы. Финансовая система рухнет окончательно — как будто нам мало того кризиса, что бушует сейчас. В наше время невозможно уничтожить интернет без катастрофических последствий для всей планеты. Против нас ополчится весь мир!

— Достаточно, Уэсли. Мы сейчас не говорим о выводе из строя спутников. И я вижу по лицу Томаса, что нам пора двигаться дальше. — Взгляд президента не допускал возражений. — Но к твоему сведению: мы можем это сделать, и мы это сделаем. Сразу после окончания официального визита мы приступим к делу. Это жесткая необходимость, если мы хотим полностью контролировать ситуацию в стране. Вопрос лишь в том, по какому сегменту мы нанесем удар в первую очередь и на какой срок. — Он повернулся к Сандерленду: — Да, Томас?

— Премьер-министр Уоттс будет с минуты на минуту, нам нужно еще раз сверить протокол встречи.

— Хорошо, так и сделаем. Подробности узнаешь позже, Уэсли. На первом этапе цель — заблокировать работу определенных сайтов с помощью разрушительных вирусов. Ты и сам легко догадаешься, какие ресурсы у нас на очереди в первую очередь.

— Да, — тихо выдохнул он. А что еще оставалось делать? Это был путь в никуда. История уже знала подобные примеры. Попытки диктаторов задушить свободу слова и лишить оппозицию возможности высказывать свое мнение. Нет, ни Гитлер, ни Сталин не жили зря. Конечно, без сайтов экстремистских группировок общество вполне могло обойтись. Разве он стал бы тосковать по страницам Ку-клукс-клана, «Ангелов ада», «Морального меньшинства», «Белоголовых орлов» или по бесчисленным порноресурсам, культам насилия и сатанинским порталам? Да пусть бы все эти маргиналы копошились в своей грязи на каком-нибудь необитаемом острове, ему-то что. Но как быть с теми оппозиционными ресурсами, которые несли людям правду? Как быть со справедливым протестом тех, чьи голоса власть пыталась заглушить? Как быть со всеми теми, кто просто не умел красиво и гладко формулировать свои мысли, — их тоже нужно стереть из информационного пространства?

Брюс Янсен хлопнул ладонью по столу:

— Прекрасно, сначала закончим с мерами безопасности, а затем подробно разберем повестку дня. Лэнс, делай пометки, пожалуйста.

Многие агенты охраны давно оценили выдающиеся внешние данные Элеанор Поппинс, поэтому охотно разрешили ей подождать Уэсли прямо перед входом в Овальный кабинет. Она успела поправить макияж и, несмотря на легкие припухлости под глазами, выглядела безупречно — строго, элегантно и притягательно. Любой нормальный мужчина дорого бы дал за пару минут наедине с личным секретарем Уэсли Бэрфута, но сам Уэсли сейчас мечтал лишь об одном — чтобы его оставили в покое.

Она взволнованно засеменила за ним по коридору:

— Что ответил Билли Джонсон? Тебе удалось спросить его, Уэсли?

Он посмотрел на нее, мечтая, чтобы она просто ушла. Какого черта он вообще дал ей ложную надежду? Как, скажите на милость, он мог в Овальном кабинете в присутствии президента и министров завести разговор с Билли Джонсоном о судьбе мужа Элеанор Поппинс, когда эти люди прямо у него на глазах хладнокровно катили всю страну в бездну? Разумеется, он не выполнил ее просьбу и чувствовал себя из-за этого прескверно.

— Не совсем, Элеанор.

— Что значит «не совсем»?

— Ну, он не сказал ничего конкретного. Он просто не в курсе этого дела.

— Но ты хотя бы спросил?

— Да. Да, я спросил, но толку никакого. Он ничего об этом не знает, Элеанор.

Она зашла за ним прямо в его кабинет.

— Но ты же обещал, что он поможет!

— Да, Элеанор, обещал. — Он посмотрел на часы. Ему было искренне жаль ее, но до выхода к прессе оставались считаные минуты. Ей пора было остановиться. Неужели она не видит, что он связан по рукам и ногам? Что требовать от него чего-то сейчас просто бессмысленно. Ему бы самому как-то продержаться и не сойти с ума от этой бесконечной рутины.

Из приемной донеслось тихое дребезжание телефонного аппарата, и Элеанор Поппинс нахмурилась.

— Я жду важного звонка, Элеанор, — быстро проговорил он, делая ей знак выйти и соединить его. — Мы поговорим о твоем муже позже, хорошо?

Она прикрыла за собой дверь с таким видом, который красноречивее любых слов говорил о том, насколько она в нем разочарована. Уэсли подавил вздох глубокого отвращения к самому себе и снял трубку при первом же гудке. Главное — покончить с этим побыстрее. Не будь ему так нужно выставить Элеанор из кабинета, он бы вообще не стал отвечать.

— Уэсли Бэрфут на проводе, — сухо произнес он своим дежурным тоном, давая понять, что страшно занят.

— Слушай меня внимательно и молчи, я быстро, — раздался в трубке тихий голос.

Уэсли судорожно вздохнул. Это была Догги. Легкие мгновенно наполнились кислородом. Мысли в его голове закружились с невероятной скоростью. «Не называй ее по имени, просто слушай», — набатом стучало в мозгу. «Скажи, что с тобой всё в порядке, Догги, умоляю», — мысленно кричал он. Могли ли они говорить открыто? Вдруг линия на прослушке? Системой записи управлял Лэнс Бёртон. Только Лэнс, насколько ему было известно. Но вдруг к прослушке подключился кто-то еще? Проверяют ли они входящие номера? Конечно, проверяют. Все звонки в Белый дом фиксируются. Но, возможно, она звонит с чистого, неприметного телефона, который не вызовет подозрений. Хотелось верить, что она соблюдает осторожность. Если он сам не сболтнет лишнего, то ищейкам не за что будет зацепиться. Но боже, как ему хотелось сказать ей что-то важное. Что-то особенное, чтобы она поняла: он на ее стороне. И думает только о ней, об их будущем, обо всем, что произошло. Ему хотелось выложить ей всё это, но его губы не проронили ни звука.

— Со мной всё в порядке, — сказала она. Голос звучал на удивление спокойно и ровно, но она явно была не одна. На заднем плане слышался какой-то гул. Похоже, она шла по улице. Доносился шум машин, колеса шуршали по мокрому асфальту. Это могло быть в любом городе мира. Он посмотрел в окно своего кабинета. В Вашингтоне тоже лил дождь. И на улице, и у него на душе.

— Скоро я встречаюсь с Т. Возможно, я еще наберу тебя, скорее всего, так и сделаю. Мы попытаемся пройти внутрь.

Пройти внутрь? Только бы не в Белый дом, господи. Он покачал головой. Хотя зная Догги — именно это она и задумала.

— Ты в Вашингтоне? — спросил он и тут же обругал себя за неосторожность.

— Я просто хотела сказать, чтобы ты сегодня был предельно осторожен. Смотри в оба, куда бы ни шел. Мне кажется, сейчас это жизненно важно.

Он хотел расспросить ее подробнее, узнать, в безопасности ли она сама и чем он может помочь. Но Догги уже закончила разговор. Он почти физически почувствовал, как она улыбнулась на том конце провода, прощаясь, и отключила связь.

Минуту или две он сидел неподвижно, глядя в окно. Из-за стены проливного дождя очертания вековых деревьев в саду были едва различимы.

Дверь его кабинета медленно приоткрылась, и на пороге снова появилась Элеанор. Она пристально смотрела на него своими большими, властными глазами, ловя каждое движение, малейший жест, готовясь использовать любую зацепку, чтобы спасти мужа.

Заметив, как он пытается отвести глаза, она поняла: интуиция ее не подвела.

Он прищурился, глядя на нее в упор:

— Ты подслушивала разговор, Элеанор?

Она медленно, но решительно кивнула. Это означало мгновенный крах ее карьеры в Белом доме, но ей было наплевать. Уэсли был ее единственным шансом вытащить мужа из застенков Министерства внутренней безопасности, и ради этого она была готова на всё.

— Думаю, тебе стоит еще раз поговорить с Билли Джонсоном насчет моего мужа, Уэсли. Сделай это сегодня же, хорошо? А теперь тебе пора идти. Зал для прессы уже ждет тебя.