Атмосфера в Нью-Йорке была гнетущей, и Розали Ли было страшно.

В метро обсуждали только две вещи: президентскую программу Янсена по борьбе с преступностью, которую всё чаще называли «Вашингтонским указом», и убийства, совершаемые снайпером. Но стоило людям подняться на поверхность, как они тут же забывали и о президенте Янсене, и о его указе. Теперь все мысли занимал только Стрелок с крыш — ведь смерть приходила сверху, причем без малейшего предупреждения. Вчера пуля оборвала жизнь маленького мальчика, который шел, держа маму за руку. А днем ранее была хладнокровно убита полная темнокожая женщина, точь-в-точь как Розали. Обычная прогулка по 14-й улице стала для нее роковой, обеспечив первые полосы всем газетам. Было видно, что она ходила за фруктами: бананы и апельсины рассыпались по тротуару, белая футболка пропиталась кровью, а коричневый бумажный пакет был раздавлен под ее грузным телом.

Розали ненавидела дорогу на работу в центре Манхэттена, ненавидела красться вдоль стен домов и то и дело затравленно смотреть вверх на крыши. «Только бы эта тварь не сидела там прямо сейчас, выслеживая меня», — думала она, как и все остальные. Розали до смерти боялась боли. Боялась пули, которая вопьется в ее плоть, и того, что ее мгновенно собьет с ног сокрушительным ударом.

На счету убийцы была уже двадцать одна человеческая жизнь, и его ежедневная норма составляла как минимум один труп. Это могла быть она, а мог быть мужчина, идущий рядом — снайперу было плевать. Постепенно каждый житель города обзавелся знакомыми, у которых были знакомые, знавшие кого-то из жертв. Сама Розали однажды встретила человека, чьему племяннику по линии жены пуля угодила прямо в висок, разнеся полголовы на углу 59-й улицы и Первой авеню. В новостях передавали, будто убийца стрелял из кабины канатной дороги, ведущей на остров Рузвельт, но это была полная чушь. Болтали всякое, думали о многом, а убийца тем временем надежно затаился.

Каждый вечер Розали молилась, чтобы его поймали, и молила Бога, чтобы преступник не оказался черным. «Пусть он будет из Пуэрто-Рико!» — заклинала она и ждала скорейшего возвращения домой троих своих сыновей. Она боялась Стрелка, но еще больше боялась того, что натворят ее мальчишки на улицах в нынешней обстановке. Не одному лишь Нью-Йорку приходилось несладко. В Чикаго люди попытались выйти на демонстрацию против новых порядков в стране, но толпу разогнали мощными водометами. По ночам Национальная гвардия палила резиновыми пулями по всем, кто собирался на улицах. По всей стране выросли блокпосты. Поезда и самолеты подвергались тщательному досмотру, а междугороднее автобусное сообщение местами было временно приостановлено.

Вся страна была поставлена на уши.

Всё окончательно покатилось к чертям десять дней назад, когда Муни Куэйл собрал главарей самых радикальных военизированных группировок страны и излил свою пропаганду и яд ненависти через СМИ, которые с готовностью это подхватили. Со всех концов США вооруженные люди в форме выражали поддержку организаторам взрыва в Мадисоне и объявляли правительству войну. Все они сходились на том, что пришло время дать отпор диктату Вашингтона и администрации Янсена. И уже в тот же вечер начались расправы над местными чиновниками в округах и несколькими конгрессменами. Ночь принесла с собой взрывы бомб, горы искалеченных тел и трупов, а наутро улицы буквально потемнели от обилия полиции. Все суды и силовые ведомства были приведены в состояние повышенной боевой готовности, но в течение дня взрывы прогремели вновь.

Розали сидела в своем уютном зеленом кресле, когда президент Янсен выступил с экстренным телеобращением и объявил в стране чрезвычайное положение. Лицо его было мрачным, он едва сдерживал гнев, а голос дрожал — и после этого события начали развиваться со стремительной быстротой. За сутки Конгресс США был полностью оттеснен на второй план, а чрезвычайные законы и лавина президентских указов стали суровой реальностью. В тот же вечер более чем половине газет и телеканалов временно запретили работу со ссылкой на президентский указ № 10995.

Профсоюз журналистов и все политические силы страны могли возмущаться сколько угодно. «Вашингтонский указ» Янсена и жесткий контроль над ситуацией со стороны ФЕМА стали новой реальностью страны, нравилось это кому-то или нет.

С тех пор жизнь усложнилась для всех. Стала гораздо тяжелее, и особенно в Нью-Йорке.

В радиусе пары сотен метров вокруг дома Розали ютились три ее непутевых, не чистых на руку сына и еще пять тысяч человек, для которых справедливость измерялась весом хорошо заточенной или готовой к стрельбе стали в заднем кармане. Здесь иллюзии о мире и покое давно похоронили — каждый выживал как мог. Чрезвычайное положение или нет, но в Южном Бронксе держаться на праведном пути всегда было чертовски трудно.

Ее мальчишки — Джеймс, Фрэнк и Деннис — во многом походили друг на друга. С разницей в два с половиной года между старшим и младшим, все трое вымахали крепкими парнями, унаследовав от отца привлекательные черты лица, острый язык, сообразительность и заносчивость. За глаза их прозвали Билли, Вилли и Дилли[53], но упаси бог назвать их так в лицо: парни были самолюбивы и скоры на расправу. Она пыталась наставить их на путь истинный, учила подставлять другую щеку, проявлять к ближнему уважение и любовь, но к этим наставлениям они оставались глухи, что очень ее тревожило. Они пускали в ход кулаки по малейшему поводу и заводились с пол-оборота. За решетку они пока не попадали, но в последние месяцы это оставалось лишь вопросом времени — если, конечно, они вообще доживут до тюрьмы. Розали боялась думать о худшем. Многие ее подруги уже лишились сыновей, а одна потеряла всех до единого. В этих кварталах человеческая жизнь угасала мгновенно, но Розали любила своих троих сорванцов со всеми их очевидными недостатками. В своих мечтах она видела их взрослыми, степенными мужчинами с сединой на висках — надежной опорой и защитой на старости лет. Мечтала, как они устроят свои жизни и выберутся из этих трущоб. Это было ее заветным желанием, и потому Розали не принадлежала к числу тех, кто слал проклятия законам Янсена. Ее сыновья, разумеется, проклинали их, но только не она. Если трезво взглянуть на происходящее сейчас в Америке, реформы давали людям надежду. Шанс наконец ходить по улицам без страха за свою жизнь, не спотыкаться о пьяный сброд и не видеть, как люди катятся на самое дно. Не смотреть на то, как наркотики калечат чужие судьбы и текут по венам их детей.

Розали всей душой желала, чтобы сыновья прислушались к ней. Чтобы держались подальше от криминала, пока идет эта кампания по наведению порядка. Чтобы их не замели с заряженным оружием в карманах. Чтобы они не искушали судьбу.

С тех пор как «Вашингтонский указ» вступил в силу, всё перевернулось вверх дном, изменилось до неузнаваемости. Розали не понимала, как такое вообще возможно, но это работало. Люди возвращались из тюрем, причем большинство — с деньгами в карманах и новой работой: им поручали приглядывать за местной молодежью. Либералы сомневались и разбирали ситуацию по косточкам, в то время как республиканцы, а теперь и добрая часть демократов в Конгрессе срывали голоса, крича, что это всё равно что пустить козла в огород. Но Розали видела ситуацию иначе. Бывшие зэки больше не хотели за решетку, и теперь у них появилось дело. Те, кто за ними надзирал, больше не были их судьями — они стали коллегами. У них были общие цели, примерно одинаковая зарплата, и говорили они на одном языке. Суть их работы, если коротко, заключалась в том, чтобы сотворить чудо на пустом месте. Убедить парней из латинских банд и черных группировок сдать стволы, вытащить их из подворотен к нормальной жизни, отправить в клиники на детоксикацию и свести бандитские татуировки. Латиносы сопротивлялись упорнее всех, так что им прямо заявили: не подчинитесь — депортируем на историческую родину предков, даже если вы родились в Штатах. И это возымело действие. Кто добровольно захочет губить свою жизнь?

Каждому из освобожденных доверяли надзор за пятью подростками из разных уличных банд. Таким образом бывших заклятых врагов объединяли в одну группу, а за провинности куратор мог и всыпать как следует. Он водил их в места, где они могли вместе повеселиться. Например, они спускались на Уолл-стрит поглазеть на безупречно отутюженных белых пижонов или получали бесплатные билеты в кино на комедии, способные рассмешить любого.

Конечно, возвращаясь в свои уличные шайки, парни по-прежнему задирали друг друга, но былая вражда потихоньку сходила на нет. Ведь как поднимется рука разукрасить физиономию тому, с кем ты только что надрывал живот от смеха? Конфликты, разумеется, случались, но всё реже. Каким-то чудесным образом казалось, будто серые многоэтажки придвинулись ближе друг к другу, а улицы протянули друг другу руки.

По крайней мере, сейчас Розали Ли чувствовала себя в Трогс-Неке в гораздо большей безопасности, чем в тени Рокфеллеровского центра или других центральных районах, облюбованных снайпером.

А потом как-то вечером ее средний сын, Фрэнк, вернулся домой. Глаза у него были дикими, затуманенными дозой крэка и кокаина; парень дышал яростью, жаждал мести, а в икроножной мышце у него зияла жуткая огнестрельная рана.

Это изменило всё.

В считаные минуты Джеймс, Фрэнк и Деннис откопали все патроны, которые прятали в квартире — бог весть где, ведь Розали, казалось, обыскала каждый угол. Зарядив пистолеты, они ушли мстить. Она так и не узнала, что именно стряслось, но в ту ночь в Бронксе застрелили троих темнокожих парней, и от этих мыслей ей становилось не по себе.

Обезумев от страха, Розали дождалась, пока сыновья уснут, и забрала их оружие. А затем швырнула стволы в воды Истчестер-Бей так далеко, как только позволяла сила ее крепких рук. Несколько часов она слушала полицейскую волну, и когда поняла, что подозреваемых у следствия нет, решила помалкивать о своих подозрениях.

В ту ночь она не сомкнул глаз, то и дело опускаясь на колени прямо на ковер и утыкаясь локтями в край кровати. «Господи боже! — шептала она снова и снова. — Господи, спаси моих мальчиков!»

За все свои сорок восемь лет с тех пор, как она родилась тремя кварталами севернее, Розали лишь дважды выезжала за пределы Нью-Йорка. Первый раз — когда навещала сестру в Вирджинии и приняла участие в телевикторине, а второй — когда выиграла главный приз и съездила в Китай. Те поездки казались даром небес, но всякий раз она благодарила Господа за возвращение на улицы Бронкса, в эти мрачные бетонные ущелья меж обветшалых многоэтажек. Здесь была ее гавань, здесь был ее дом. Так продолжалось до той роковой ночи, когда ее сыновья отправились мстить. Теперь она мечтала лишь об одном: оказаться с ними в каком-нибудь другом месте. Далеко-далеко, в сельской глуши. Стоило ей закрыть глаза, как перед ней возникала картина: трое сильных молодых парней с засученными рукавами, с блестящей от пота кожей и горящими глазами. Горящими желанием пахать, сеять и трудиться во славу Господа. Полными надежд на завтрашний день и мирную жизнь среди людей. Далеко-далеко за городом, посреди шумящих хлебных полей. Посреди буйства красок и звуков природы.

Она перекрестилась и призвала имя Иисуса. Возможно, ее сыновья совершили убийство. Возможно, теперь они катятся в бездну, как сотни несчастных душ в этом гетто до них. Если они виновны и их поймают, пощады не будет. Новая кампания Янсена предлагала прощение за старые грехи, но только не за новые. Уж точно не за убийство. Мелкий преступник еще мог отделаться курсом реабилитации и парой месяцев общественных работ на благо города или штата, но не убийцы. С ними разговор был короткий. Быстрый суд, смертный приговор — и точка. Приговор приводили в исполнение без лишних проволочек. Люди должны были усвоить, что наступили новые времена.

С момента введения чрезвычайного положения только в Техасе уже казнили одиннадцать человек. Во всех штатах, где имелось соответствующее оборудование, смертные приговоры приводились в исполнение ускоренными темпами. По словам вице-президента Сандерленда, к осени камеры смертников должны были полностью опустеть. По ее подсчетам, это означало как минимум одну казнь в день во всех тюрьмах страны, где содержались приговоренные к смерти. Как минимум одну. Во многих местах заключенных забирали из камер и вели прямиком в помещение для казней. Поговаривали, что у смертников отобрали даже право на последнее свидание с близкими, последний телефонный звонок и те несколько часов покоя перед смертью. Несмотря на яростные протесты правозащитников, шквал критики в СМИ и возмущение правительств других стран, такова была жестокая реальность. Если ты совершил убийство после 12 марта — тебя казнят. Без всякого снисхождения. Во всех штатах. Президентский указ № 11310 и подобные ему директивы развязали властям руки. Ни хабеас корпус[54], ни Билль[55] о правах[56], ни все те красивые понятия, которыми им забивали головы в школе, больше не действовали.

Она спросила сыновей, не натворили ли они глупостей в ту ночь, но те лишь посмеялись в ответ. Они смеялись, когда она умоляла их не выходить по вечерам на улицу, и ухмылялись, доставая из карманов новые пистолеты — заряженные и пахнущие свежей смазкой.

Много лет назад Розали виделась с президентом Янсеном в Китае и отдала за него свой голос на выборах. Еще неделю назад она до хрипоты защищала его чрезвычайные законы, но теперь ее вера пошатнулась. У нее было трое сыновей. Пусть они не были ангелами, но они были ее детьми, и дороже них у нее никого не было на свете. И если им суждено заплатить своими жизнями за тот выбор, который она сделала у избирательной урны, то она всей душой хотела бы, чтобы ее голос никогда не был подан.