За мной пришли на пятый день.

Пять дней я числился в резерве при управлении — то есть не числился нигде. Занятия мне не давали, дела не поручали, угла постоянного не отвели; я снимал прежнюю меблированную комнату, ходил по утрам отмечаться, что жив и не сбежал, а после слонялся по городу.

На пятое утро, когда я отметился и повернул было к двери, писарь окликнул меня и подал сложенную вдвое записку. «Подпоручику Северцеву. Явиться нынче к двум часам пополудни к полковнику Нелидову, генерал-квартирмейстерская часть». И ниже, той же рукой, короче: «При себе иметь всё, с чем прибыли».

«Всё, с чем прибыли» — это был пакет. За ним, стало быть, и звали.

Я шёл к штабу через полгорода и всю дорогу примерял к этой записке разные концы, и ни один не был мне по душе. Я не забыл газеты, что читал в вагоне по пути сюда, — про коменданта, бежавшего из-под сданной крепости, найденного и отданного под суд. Не забыл и того, чем меня провожал у двери Лощинин. Кто садится считать, тому однажды подкладывают под его число чужой карандаш; я это понял ещё в дороге, а за нынешние пять дней безделья додумал до конца. Меня выдернули с фронта разбирать, где казна теряет железо. За разбор такого дела наверху либо жмут руку, либо тихо убирают того, кто разобрал.

Штаб стоял в реквизированном доме бывшего дворянского собрания — с колоннами, с широкой лестницей, по которой прежде, надо думать, поднимались на балы. Внутри пахло не балом — сургучом, махоркой и мокрым сукном шинелей, сохнущих у печей. В простенке висела большая карта, и на ней флажки были воткнуты не там, где я оставил фронт уходя, а восточнее: за то время, что я мотался по тылам, линия ещё подвинулась. Я поглядел на карту, отыскал глазом свой участок — тот, от которого меня оторвали, — и увидел, что и он сдвинут, но держится; и что-то отпустило в груди, будто я проведал издали, что дом ещё стои́т.

В приёмной у Нелидова ждали, кроме меня, ещё двое. Один, немолодой капитан с серым лицом, сидел, положив на колени фуражку, и глядел в одну точку так, как глядит человек, которого вызвали не для награды; вызвали его прежде меня, и, когда он вышел из кабинета, лицо у него было ещё серее, а фуражку он надевал уже в дверях, не оглянувшись. Я проводил его глазами и подумал, что через четверть часа, может статься, так же выйду и я.

Меня позвали последним, когда за окнами уже начинало сереть к ранним зимним сумеркам.

Полковник Нелидов оказался не тем, кого я себе нарисовал, пока ждал.

Я ждал либо сытого тылового чина, из тех, что глядят на строевого сверху вниз, либо усталого доброхота, который вздохнёт и скажет, что ничего не может. Нелидов был ни то ни другое. Немолодой, сухощавый, с коротко стриженной седеющей головой; в движениях — та скупая точность, что бывает у людей, привыкших не тратить лишнего ни в жесте, ни в слове. Аксельбант академии, гвардейская выправка, а руки — в чернилах, как у писаря. Он не поднялся мне навстречу и руки не подал, но и не выказал пренебрежения; просто указал на стул напротив, коротким движением, и с той же минуты стал глядеть на меня внимательно, не отводя глаз.

На столе перед ним лежал мой пакет. Раскрытый. Оба листа вынуты и разложены — схема прохождения слева, отдельный лист с моим порядком справа; и по тому, как они лежали, обмеренные взглядом и, видно, не раз, я понял, что читаны они не мельком.

— Подпоручик Северцев, — сказал он. Не спросил — назвал, сверяя лицо с бумагой. — Откомандированы от роты для разбора снабжения. Четыре дня в резерве. Изнываете, надо полагать.

— Изнываю, господин полковник.

— Вижу. — Он чуть повёл углом рта, не в улыбку, а в отметку. — Люди, которые изнывают в резерве, обыкновенно из тех, что чего-нибудь стоят. Бездельник резерву рад. — Он положил ладонь на правый лист, на мой порядок. — Это ваше.

— Моё.

— Хорошо написано. Сухо, по пунктам, без похвальбы. — Он произнёс это не в похвалу мне, а как определяют пробу металла. — И тут же вопрос: можно ли этот ваш порядок перенести на другие части, не имея под рукой обученных лиц. Так вот. — Он снял ладонь с листа и посмотрел на меня прямо. — Этого вопроса я вам задавать не стану. Отвечено на него уже. Доказывать заново того, что доказано, я людей с фронта не срываю: у меня их и так мало.

Я молчал. Мне вдруг сделалось не легче, а тревожнее, потому что, если звали не за этим, значит, за чем-то, чего я ещё не знал.

— Меня занимает другое, — сказал Нелидов и переложил левый лист, схему, на середину стола, ко мне ближе. — Вот это. Вы ведь не отчёт мне привезли. Вы привезли одну загадку и, сколько вижу, наполовину её распутали, пока по тылам мотались. Извольте: партия. — Он тронул пальцем колонку. — Наряд четыре тысячи сто двадцать семь. По верхней ведомости — изготовлена, принята, отправлена, почти доставлена. А у батареи вашего участка — считанные выстрелы. Где она?

Это был не вопрос доброхота. Это была проверка — короткая, точная, как приложить лекало. Он знал ответ или его часть и хотел видеть, знаю ли я.

— Наполовину в дороге, наполовину на переделке, господин полковник, — сказал я. — На узле я нашёл её годную половину: стоя́ла четвёртые сутки за более нужными грузами, у самой горловины. На заводе Брунова видел вторую, забракованную: половина дистанционных трубок с раковинами, приёмщик их завернул. Между заводом и станцией партия меняет номер. Где именно заводской номер связали с отправочным и правильно ли перенесли количество, я ещё не установил; нужна передаточная ведомость. Без неё вся цепь дальше — только догадка.

Нелидов слушал, не перебивая, и по лицу его нельзя было прочесть ни одобрения, ни несогласия — только внимание, ровное, как у человека, сверяющего мой ответ с тем, что уже лежит у него в голове. Когда я кончил, он помолчал, побарабанил чернильными пальцами по краю стола.

— Так. — Он помолчал. — В общем так. С поправками, но так. И кто же из троих виноват? — Нелидов спросил это не праздно; так спрашивают, уже держа свой ответ, чтоб сверить с чужим. — Движенец, интендант, комендант. Кого под суд?

— Никого, господин полковник. В том и беда. Будь один вор — сыскать его да повесить, и делу конец. А тут все трое честны, каждый по своей бумаге прав, и оттого снаряд не идёт вернее, чем если б его крали. Вора хоть искать понятно где.

Нелидов ответил не сразу. Он глядел на меня так, будто я, сам того не заметив, задел какую-то его давнюю, невысказанную мысль.

— «Не идёт вернее, чем если б крали», — повторил он негромко, для себя. — Он опять побарабанил пальцами. — Ну, а коли вора нет — что тогда чинить?

— Стыки, — сказал я. — Не людей, а стыки между ними. Где один сдал, а другой ещё не принял, и груз повисает ничей. У меня на фронте в таких стыках люди пропадали — не убитые, а просто ничьи, за которых никто не отвечал. Тут в стыках пропадает снаряд. Приставить бы к каждому стыку хозяина: чтоб груз не считался сданным, покуда следующий не подтвердил, что принял его и что он годен.

Нелидов опустил глаза к столу и промолчал дольше прежнего.

— Вот за этим я вас и звал.

Он встал, прошёлся до окна и обратно — разминая затёкшую от долгого сидения спину, — и, вернувшись, остался стоять, опершись обеими руками о спинку своего кресла.

— Тогда слушайте, зачем звали. — Не за наградой. И не под суд, коли вы этого напридумывали за четыре-то дня, — а вы напридумывали, у вас на лице написано.

Со стола он взял ещё один лист — не мой, свой, исписанный убористо, — и поглядел в него не читая, для порядку.

— На вашем участке к зиме сводят батальон. Сводный, из того, что под рукой, а под рукой у нас нынче — обрывки. Рота ваша прежняя, что за унтером стои́т, — раз. Маршевая команда, те самые двести пятьдесят человек с этапа, — Маршевая команда, те самые двести пятьдесят человек с этапа, — по моему представлению её направили на ваш участок. Вы уже знаете прапорщика и видели людей; в сводном батальоне довольно будет и прочих неизвестных. Развернут её в роту — два. Остатки полка, потрёпанного под осень, со своими унтерами и повадками, никому не верящие, — три. И рота кадровая, ещё крепкая, при своём ротном, штабс-капитане Ольшанском, — старом служаке, что дело своё знает и чужих советов не терпит, — четыре.

Он перечислял, загибая чернильные пальцы, и по мере счёта я видел уже не список, а работу, которую этот список сулил.

— Четыре роты, и все четыре разные, как четыре пальца на чужой руке, — договорил он. — Штаб-офицера над ними поставить некого: убило, ранило, разослало. Батальоном по уставу командует подполковник, на худой конец капитан. А я предлагаю вам принять его подпоручиком.

Нелидов глядел на меня в упор, проверяя, как я приму несуразность. Несуразность он не прятал.

— Не по чину, — сказал он. — Знаю. Исполняющим обязанности, временно, до штатного командира, которого мне взять неоткуда и который, между нами, раньше весны не сыщется. Исключение уже одобрил начальник штаба армии; в приказе это будет сказано прямо. По делу — а кому мне его отдать? Тому серому капитану, что перед вами вышел? Он хороший офицер и завтра ляжет костьми, где велят, да только чужие роты в один кулак он мне не сведёт, у него на это уже сил не осталось.

— Ольшанский знает?

— К вашему прибытию копия приказа уже будет у него. По чину он старше вас, но вы назначены исполняющим обязанности командира батальона — стало быть, по батальону он вам подчинён. В своей роте останется ротным. Обжаловать назначение рапортом вправе; пока приказ не отменён, исполнять обязан.

Нелидов помолчал, давая мне переварить сказанное.

— По старшинству батальон следовало бы отдать Ольшанскому. Кадровый, крепкий, роту держит. Да только четыре чужие роты в один кулак он мне не сведёт — рассобачит по своему норову. А кадровую роту, становой хребет, из-под него не вынешь: она на нём и держится. И, разумеется, станет на дыбы, когда над ним поставят младшего.

Он постучал пальцем по лежавшему перед ним листу.

— А вы роту из ничего однажды свели и, может быть, сведёте четыре. Приказ даст вам право командовать Ольшанским, но не заставит его вам поверить. Это придётся заслужить первым решением, за которое он не постыдится отвечать вместе с вами. Ваша половина дела.

— А вторая половина? — спросил я. — Вы сказали — дело. Батальон — это одна половина. Что другая?

Нелидов посмотрел на меня с новым, чуть более пристальным вниманием — тем самым, каким на узле, помнится, поглядел комендант, когда я сыскал ему застрявший вагон.

— А другая — вот. — Он опять тронул схему. — Партия четыре тысячи сто двадцать семь идёт на батарею вашего участка. Батарея вам не подчинена, и принимать снаряды за её командира вы не вправе. Он будет давать вам копию подписанной квитанции: сколько получил и сколько признал годным. Вы сведёте её с отправочными отметками. Для опыта считайте груз дошедшим лишь тогда, когда конечный получатель расписался за железо, а не когда промежуточная станция передала бумагу дальше.

— Возьмусь, — сказал я. Без раздумья почти — и оттого, что вышло скоро, сам себя проверил вслух: — Возьмусь, господин полковник. Только уговоримся сразу: коли я конечный получатель, то и браковать буду по-настоящему. Придёт мне негодное — заверну, как заворачивают на приёмке, и в счёт запишу негодным. Не для красоты числа. Чтоб знать, сколько у меня на деле, а не по бумаге.

— Иного и не жду. На том и стои́т. — Нелидов опустился наконец в кресло, и в том, как он сел, было что-то от человека, снявшего с плеч заботу — не всю, одну из многих. — Учтите одно, подпоручик. Я вас не в тёплое место сажаю. Я вас сажаю туда, где нужнее.

— С тёплых мест я за три года отвык, господин полковник.

Нелидов поднялся, давая понять, что разговор кончен, но у самой двери, когда я уже взялся за фуражку, окликнул меня.

— Одно ещё. Про Ольшанского. Не ломайте его сразу и не заискивайте. Он вас проверит — не со зла, а по праву старого служаки, которому под начало дали мальчишку с двумя звёздочками.

— Это я на роте прошёл, — сказал я. — Я не порчу того, что он умеет, а достраиваю.

— Вот и достраивайте. Ступайте, подпоручик. И довезите мне вашу партию.

Приказ мне выписали в тот же вечер, в соседней комнате, где стрекотала машинка и барышня в казённой кофте стучала одним пальцем, поглядывая на часы. Пока писали, я стоял у окна и глядел на темнеющий двор, где ординарцы разводили по домам осёдланных лошадей, и обкатывал в голове доставшееся — четыре роты, четыре норова, штабс-капитан, что станет на дыбы, зима, участок, батарея без снаряда, — и странным образом на душе делалось не тяжелее, а легче.

Проект приказа Нелидов просмотрел и отправил начальнику штаба армии; оттуда лист вернулся с утверждающей подписью и печатью. Нелидов поставил ниже отметку об исполнении. Мне отдали два листа: предписание — коротко, казённо, «исполняющим обязанности командира сводного батальона… с возложением наблюдения за фактическим прохождением грузов на участке…» — и приложение к нему, роспись частей, из которых батальон сводился.

Приложение я читал уже на лестнице, у окна, при последнем свете, и на второй его строке остановился.

Маршевая рота. Номер этапа — тот самый. Двести пятьдесят человек. И столбцом, мелко, командный и унтерский состав, что при ней шёл, — а среди младших чинов стоял ефрейтор Гужев, Кондрат Ефимыч. Свешников добился производства и теперь отвечал за него своей подписью.

Ниже шли и прочие три роты. Моя прежняя — за Михеевым, как Нелидов и сказал; эту строку я прошёл не задерживаясь, роту я знал до последнего человека. Остатки чужого полка, потрёпанного под осень, — сухо, числом да литерой. И кадровая, при штабс-капитане Ольшанском.

А ниже, в графе о поддерживающих частях, стоял номер батареи на участке батальона. Я поглядел дважды. Вторая. Она не переходила под мою команду; нас связывали поле боя и новая квитанция, которую батарейный должен был дать о каждом полученном снаряде. Партия четыре тысячи сто двадцать семь шла — или не шла — к нему, а проверять её след поручили мне.

Я сложил оба листа к прежним — к схеме, к переписанным у Тураева числам брака, к распиленной трубке-улике, к футляру с Георгием. В сумке лежало теперь не мёртвым грузом, а зарядом.

Поезд на фронт уходил утром. Я шёл к нему по темнеющему городу и на сытые окна больше не глядел.