Ехал я недалеко и недолго — не в столицу, куда тянуло было мысль, а в свой же ближний тыл, за полдня езды на подводе: в армейский артиллерийский парк, тот самый, куда посылал за гранатой Свиридов и откуда ему отписали «получите», а получить не дали. Здесь мог оборваться след.

В столицу ехать было и незачем, и не с чем. В столице сидели те, кто эти наряды подписывал, и у них всё сходилось: заказано, отпущено, выдано — гладко, как в аптеке. А я уже знал, что искать пропажу надо не там, где гладко, а там, где груз переходит из рук в руки, потому что теряется он не в кабинете, а на стыке, где одна рука уже отпустила, а другая ещё не приняла.

Дорога была скучная, разъезженная, в колеях, подмёрзших с ночи и раскисших к полудню, и подвода тащилась медленно, а я сидел, кутаясь, и в который раз перебирал в голове весь путь партии, какой знал. Завод, где её половину забраковали за каверны. Узел, где годную половину я видел стоящей под брезентом, под чужим, перецепочным номером. И вот — парк, куда она, если верить бумаге, дошла и откуда её Свиридову обещали, да не дали. Три места я уже прошёл ногами и глазами; оставалось последнее. Чутьё идущего по следу подсказывало, что тут след оборвётся.

Парк оказался не складом даже, а целым хозяйством: длинные навесы, под ними — штабеля ящиков в рост человека, пронумерованные, обвязанные проволокой, с трафаретными надписями на боках; узкоколейка, по которой их подвозили; контора в дощатом бараке, где пахло сургучом, махоркой и той особой канцелярской пылью, что оседает на всяком месте, где бумаги больше, чем людей. Людей же было мало, и все замотанные: приход, расход, накладные, требования — поток бумаги шёл через них не переставая, и они в нём захлёбывались.

Я потолкался с полчаса по конторе, приглядываясь, прежде чем идти к заведующем. И увидел то, чего и ждал: не воровство, не разгильдяйство, а захлёстнутость. Через парк за сутки проходило столько ящиков, что вскрыть да пересчитать каждый было делом не парка, а целого завода; а людей — писарь, два нижних чина да сам заведующий. Они и делали единственное, что при таком потоке возможно: считали места, сверяли пломбы, ставили подписи и гнали груз дальше, не заглядывая внутрь, потому что заглянуть значило встать колом и остановить всё. Считать места, а не выстрелы, было тут не глупостью и не ленью — было единственным способом пропустить через себя тот вал, что валили сверху.

Заведовал парком капитан Ремез — немолодой, обрюзгший от сидячей маеты и той настороженной сухостью, с какой встречает всякого приезжего человек, привыкший, что приезжают его проверять да выговаривать, а не помогать. Породу эту я знал по тылу: не жулик и не бездельник, а загнанный служака, который давно перестал видеть за своими местами и пломбами живой снаряд и живого солдата, — оттого что при таком потоке видеть их некогда, да и не его это, по инструкции, дело. Я подал ему предписание и назвал наряд, и он, едва услыхав, что я по снабжению и с фронта, замкнулся ещё плотнее.

— По четыре тысячи сто двадцать семь ко мне уже был запрос, — сказал он, не глядя. — И я на него ответил: отпущено согласно наряду. У меня всё по бумаге, господин подпоручик. Всё сходится до последнего ящика. Хотите — проверяйте, только время потеряете: у нас не пропадает.

«У нас не пропадает» — я эту фразу за последний месяц слышал на всяком стыке, от всякого честного человека, и всякий раз за нею и пропадало.

— А я не пропажу ищу, — сказал я. И это была правда, хоть и не вся. — Пропажи, может, и не было. Я ищу, где груз перестал быть грузом и стал бумагой. Это не воровство, капитан. Это хуже. Покажите мне ваши книги, и я вам, может статься, и докажу, что у вас не крадут.

Книги он мне, поворчав, дал — не сразу и не все, но дал; а больше книг мне дали сами ящики.

Я попросил показать не только записи, но и самый груз — те ящики, что по этой партии, может, ещё стояли под навесом. Ремез повёл меня вдоль штабелей, сверяясь с ведомостью, и мы искали номер — не нашли: партия четыре тысячи сто двадцать семь вся вышла, под навесами её не было.

Я пошёл по следу партии назад, как ходят по следу зверя: от последнего отпечатка к предыдущему. Начал с того конца, где она в парк пришла. Накладная нашлась: партия четыре тысячи сто двадцать семь, столько-то мест, принята парком такого-то числа от станции, пломбы такие-то. Я сверил пломбы с записью — и вот тут след и вильнул в первый раз. Пломба, что стояла в накладной при приёме в парк, была не заводская, а перецепочная. Значит, в парк партия пришла уже переименованной, уже наполовину бумажной, и парк принял её такой, какой получил, — по местам, по числу ящиков, не вскрывая.

К вечеру я знал по книгам весь короткий век партии в этом парке. Пришла такого-то числа, под вечер, с последним эшелоном; принята наспех, при фонарях — я видел по времени в накладной: приём кончился в одиннадцатом часу, когда всякий писарь уже валится с ног и считает не глядя. Простояла под навесом трое суток. И выдана была опять под вечер, опять наспех, в тот самый час, когда торопятся сдать смену. Между приходом и выдачей её никто не тронул, не вскрыл, не пересчитал: пломбы целы, места на счету. Трое суток пролежала она под навесом, целая с виду, а внутри с браком, — и никто того не знал, потому что знать было не по чьей части.

Посреди нашей работы во двор въехала подвода — привезли новую партию, и Ремез, извинившись, вышел принимать. Я вышел за ним и стал в сторонке, глядя.

Всё заняло минут семь. Нижний чин сверил число мест с накладной — вслух, тыча пальцем: раз, два, три… двенадцать. Ремез обошёл ящики, подёргал пломбы — целы. Расписался. Возчик получил свою копию и уехал. Двенадцать мест встали в штабель под навесом, и в книге против них легла строка: принято двенадцать мест, пломбы целы, число сошлось.

Что в этих двенадцати ящиках — годное ли, брак ли, полны ли они вообще, — не узнает никто, покуда их не вскроют у пушки, за триста вёрст отсюда. Семь минут, и всё по правилам.

— Вы её вскрывали при приёме? — спросил я.

— Помилуйте, — сказал Ремез. — Кто ж на приёмке ящики вскрывает? Пломбы целы, число мест сходится с накладной — принял, расписался. Вскрывать — это неделю на партию класть, а у меня их за день десяток.

— Вскрыть крайний можно только актом, — сказал я. — Моё предписание не даёт права портить пломбу по любопытству.

Ремез позвал второго офицера и писаря. Они выбрали ящик по жребию, записали номер, состояние пломбы и причину контрольного вскрытия. Внутри лежали дистанционные трубки. Осмотреть их на глаз значило проверить лишь ржавчину, вмятины и маркировку; каверну в запрессованном составе без разреза или прибора не увидишь. Отобрали двенадцать трубок из разных рядов, уложили в отдельный ларец и опечатали для испытания у артиллерийского приёмщика. Остаток пересчитали, ящик закрыли новой пломбой, оба номера внесли в акт.

— Даже если Тураев найдёт одну негодную, — сказал я, — это докажет только наличие брака в выбранном ящике, не долю во всей партии. Для доли нужна установленная выборка и испытание. Сейчас важно другое: до этого акта парк не имел способа узнать о содержимом ничего, кроме заводской отметки.

Я попросил писаря снять с акта три копии. Одну оставили в приходном деле, вторую вложили в расходное, третья должна была идти вместе с ларцом. Ремез сперва не понял, зачем множить бумагу, которой и без того захлёбывался парк. Я положил рядом приходную и расходную книги. В первой новая пломба появлялась, во второй груз уже уходил под нею, а причины смены между книгами не было. Через месяц акт лёг бы в отдельную пачку, ларец — в другую, и честный проверяющий снова увидел бы две правильные строки без перехода между ними. Копия не делала трубки лучше; она не давала исчезнуть самому вскрытию.

На крышке ларца писарь вывел не заключение о годности, а сухое: «двенадцать образцов, отобраны по акту такому-то». Это различие пришлось отстоять. Ремез хотел приписать «сомнительные», чтобы получатель понял важность; я вычеркнул. Пока испытания не было, слово превращало подозрение в приговор. Тураеву надлежало получить не подсказанный ответ, а те же трубки, которые мы вынули из ящика, с целой печатью и следом каждой руки.

Номер акта повторили на сургучной бирке и в накладной: если ларец и бумага разойдутся, каждый останется неполным, а разрыв будет виден сразу.

Опечатанный ларец оставался казённым грузом. Ремез выписал его по отдельной накладной на имя Тураева, а мне дал акт и разрешение сопровождать образцы. Ни одной трубки нельзя было сунуть в карман и увезти без счёта: такая «улика» сама стала бы недостачей.

Первое стало ясно без гадания о доле брака: после заводской приёмки число годных трубок превращалось в число запечатанных мест. Промежуточный парк и не должен был заново испытывать каждую трубку; ему требовалось знать, какое принятое приёмщиком количество заключено в этих пломбах и не разорвана ли цепь ответственности.

А второе я знал ещё с батарейной книги: просьба Свиридова о гранатах превратилась в шрапнельный наряд. Ему обещали одно, а повезли другое — и это другое по дороге ещё и делось. Граната осталась в заявке; искать предстояло шрапнель, посланную вместо неё.

Это было первое звено. Но не главное. Главное я нашёл на другом конце — там, где партия из парка ушла.

Расходную запись мы искали вдвоём — Ремез уже втянулся, забыл, что я приезжий проверяльщик, и рылся в своих книгах с тем азартом, с каким честный человек, которому долго не верили, вдруг получает случай доказать, что он чист. И запись нашлась.

Партия четыре тысячи сто двадцать семь была выдана парком такого-то числа. Против неё стояло: «выдано транспортной команде для доставки во второй парк», подпись, дата, час. Всё чисто. Ремез выдал — расписался. Транспортная команда приняла — расписалась. Груз ушёл из парка живым, числящимся, с двумя честными подписями под ним.

— Вот, — сказал Ремез с облегчением. — Выдано. У меня выдано, подпись транспортного, число. С этой минуты груз не мой. Дальше спрашивайте с транспорта, а с меня взятки гладки: я принял места и выдал места, все до одного.

— А второй парк подтвердил получение этой партии и этих пломб?

Ремез открыл было рот и закрыл. Задумался.

— Смотрите, что мы вправе сказать, — сказал я. — Завод, станция, ваш парк, выдача транспорту. Дальше подтверждения у нас нет. До батареи груз не дошёл. Это не доказывает пропажи в пути, но показывает, где оборвалась доступная нам цепь расписок.

— Пломба… — начал Ремез слабо.

— Пломбу меняют по акту, когда груз переформируют, — ответил я. — У нас есть первый акт и нет продолжения. Без номера следующей пломбы след кончается. Качество промежуточные звенья проверять не могут и не должны; их обязанность — сохранить места, пломбы и непрерывность расписок. Именно последнего здесь не хватает.

— Постойте. — Ремез поднял ладонь, и голос у него сел.

Он полез в шкаф, достал прошлогоднюю книгу, за нею другую, стал листать, слюнявя палец, и лицо его делалось всё серее.

— Это ведь не одна такая… Вот. Ноябрьский, на девятую батарею: выдано транспорту. А после мне запрос — не поступало. Я и ответил, как всегда: отпущено согласно наряду. И вот ещё, в октябре… — Он поднял на меня глаза. — Я на всякий такой запрос отвечал: у меня выдано. И был прав.

Он не договорил и стал считать, ведя пальцем по строкам, беззвучно шевеля губами. За три месяца насчиталось четыре наряда, по которым ему приходили запросы «не поступило» и по которым он честно отвечал «выдано». Четыре — и только те, о которых спросили. Сколько было тех, о которых спросить не догадались, не знал ни он, ни кто на свете.

Транспортную книгу сдали в дивизионный обозный архив, начальника команды перевели. Мы составили официальный запрос туда и во второй парк, указав дату, час, номера старой и новой пломб. До ответов нельзя было сказать, осел груз, ушёл по чужой разнарядке или был принят под ещё одним номером.

И тут открылось главное, ради чего я и ехал.

Выходило, что на всём пути от Ремеза до Свиридовой батареи груз шёл ничьим — как шли ничьими люди в стыках рот, покуда я не приставил к стыку связного. Только людей я приставить успел, а к этому стыку хозяина не было приставлено вовсе, здесь обрывается доступный след: где-то между «выдано парком» и «принято вторым парком» она то ли ушла не туда, то ли осела, то ли растворилась в других таких же переименованных, безымянных местах, — и следа не оставила, потому что следить было некому.

Я сидел в конторе над раскрытыми книгами, и Ремез сидел напротив, притихший: и до него дошло, что мы нашли.

— Стало быть, я не виноват, — сказал он наконец, и в голосе его не было облегчения — была оторопь. — Я всё передал. Всё, что принял, — всё и передал, до последнего места, под расписку. Я честно.

— Честно, — согласился я. — В том и беда.

Он сидел, обмякнув, глядя не на меня, а в свои книги. На стене конторы висела засиженная мухами благодарность в рамке — за беспорочную службу, старая, ещё мирная.

Я закрыл книги. Фактом были выдача из первого парка, отсутствие груза у батареи и отсутствие ответной расписки в ремезовском деле. Всё остальное пока оставалось версиями. При мне были акт контрольного отбора и заводской учебный разрез; опечатанные образцы шли к Тураеву отдельной накладной. Ремез мог свидетельствовать лишь о том, что видел и подписывал сам.

Лекарство требовалось не от брака, а от оборванной расписки. Приёмщик на заводе указывает число признанных годными изделий и пломбы. Дальше каждое звено подтверждает только то, что вправе подтвердить: число мест, номера пломб, время приёма и передачи.

— Поедете со мной? — спросил я. — Не под суд. Рассказать, как оно есть. Там, наверху, всё ещё думают, что у них крадут, и ищут вора. А надо им показать, что вора нет, — и что это страшнее.

— А что мне за это будет? — спросил он не заискивая, а деловито, как спрашивает человек, привыкший, что за всякое слово наверх с него же и взыщут. — Двадцать лет служу, до пенсиона три года. Приеду, скажу, что через мои руки утекло, — и что? Меня же и назначат виноватым. Виноватого-то им и надо.

— Может, и назначат. — Врать ему было нельзя: соврал бы — почуял и не поехал. — Гладкой дороги не обещаю. Могут: вы под рукой, вы расписались, с вас и спрос. Одно скажу — я поеду с вами и стану рядом; и если вас начнут делать виноватым, то делать придётся вместе со мной, а меня туда прислал полковник Нелидов. Это не броня, капитан. Но и не пусто.

Ремез поглядел на свою последнюю подпись, потом на меня. Он долго молчал, и я не торопил. Потом аккуратно, по старой привычке, промокнул чернила на раскрытой странице — будто и тут боялся оставить кляксу, — и закрыл книгу.

— Поеду, — сказал он.