Имаго. Имаго. Имаго.

1

Вызывая в памяти Туринскую плащаницу, искаженное нечто на снимке лично мне представлялось лицом кого-то неродившегося. В данном случае – лицом нечеловеческим. Передо мной представал то ли абстрактный дьявол, то ли обзаведшийся черной пастью подсолнух, застигнутый врасплох в самый разгар цветения. Определенно, это был объект, достойный мрачного созерцания; такое впечатление лучше заполировать двойным виски, чтобы согнать мурашки с кожи.

На рождественскую вечеринку Джейкоба Уилсона я пошел, чтобы увидеть последнее приобретение его дяди – ту самую вещь, каковой старику Теодору не довелось насладиться. «Роршах в собственном соку», – так сказал о фотографии Джейкоб. Несколько месяцев она висела в Художественном музее Сиэтла в ожидании окончания выставки. Вызвонив меня за три дня до Рождества, Джейкоб выражался предельно туманно и явно не спешил вдаваться в подробности. Они и не требовались – наживку я проглотил.

Мы не разговаривали с Джейкобом с самых похорон. Несмотря на угрызения совести, я чуть было не пропустил и эту его вечеринку, прекрасно представляя себе публику, что там соберется – худосочные светские львицы с острыми язычками, сухие, как вобла, юристы из старых колониальных семей и язвенники-литераторы, выуженные из местных театральных кружков. Холеные, богатые и ненасытные, все они обитали в сферах, бесконечно далеких от моей. По заведенному обычаю мне там отводилась роль образованного мавра при дворе Джейкоба – дикаря, приодетого для потешной фотосессии в дорогое тряпье и посаженного в уголок корчить разные рожицы, развлекать публику своей грубой харизмой и плебейскими байками. Перспективы, прямо скажем, не сахар. Но все-таки я пошел туда – я всегда хожу на эти дурацкие мероприятия, а когда препираюсь, Кэрол смотрит на меня волком, выглядит так, будто вот-вот призовет тайфуны и расколет твердь земную, топнув по ней ножкой.

Дорога от моего лофта в центре Олимпии дала мне время настроиться на нужный лад. Я выехал на 101-е шоссе на север, свернул на Делфи-роуд и покатил по ней через темный-претемный Лес Капитолия вверх, к Блэк-Хиллз. Кэрол щебетала по мобильнику, не обращая на меня внимания, так что я гнал как сумасшедший. В последнее время я всегда так гонял.

Вечеринка уже была в самом разгаре, когда я подкатил к круговому подъезду особняка и втиснул ржавый четырехдверный «крайслер» в щель между акрами «порше», «ягуаров» и «мерседесов». Тедди Уилсон, может, и лежал в могиле всего пару месяцев, но Джейкоб был тертым калачом по части приемов. Умел привлечь сливки общества, ничего не скажешь.

Передние двери распахнулись под звуки Бинга Кросби с биг-бендом, входившими в раж. Парнишка-подросток в шикарном белом костюме забрал наши пальто. Я машинально придержал рукой кошелек. Голубая кровь тусовалась в гостиной, где грозно главенствовала огненная искусственная елка. Двойники швейцара в таких же белых смокингах сновали с подносами, уставленными шампанским и канапе. Атмосфера царила как на вечеринке по случаю окончания съемок «Касабланки». Иллюзию портил лишь двойник Уэйна Ньютона, развалившийся на скамейке у рояля – его перстень с розовым бриллиантом поблескивал на клавишах. Вряд ли он там играл; у его ноги высилась шаткая пирамида из рюмок, а сам он выглядел, мягко говоря, убитым в хлам.

Гости бродили кругами, запивая веселую пустоту паршивыми мартини. Многие уже набрались достаточно, чтобы отбросить покровы цивилизованности и пойти вразнос. Всем здесь руководил Джейкоб – «под мухой», как говорят кокни, – возлежа перед подданными и подхалимами в византийской роскоши. «Господи боже, – подумал я, – ну и прикид у него». Одеяние его представляло собой шелковую мешанину в кирпичном и горчичном оттенках, дополненную жабо, рубахой с V-образным вырезом, будто стянутой с пирата-португальца, раздувавшимися панталонами и деревянными сандалиями с задранным мыском. Грузную фигуру облекал бело-золотой плащ; он обмахивал себя треугольной шляпой. Хорошо хоть, что он ее потом надел на голову.

Кэрол упорхнула в толпу, бросив меня – и даже не взглянув на прощание. Я постарался не принимать на свой счет. Если бы не неудачное место рождения, она вполне могла бы вращаться в этих кругах.

Тем временем я заметил фотографию размером с афишу на мольберте в центре гостиной. Тяжелая, как черная дыра, она притягивала меня к себе невидимыми нитями. Снимок был черно-белым, на нем детально проступала каменная плита, предположительно подземного происхождения. Из-за отсутствия контекста судить о чем-либо конкретном не представлялось возможным. Тонкости геологии ускользали от меня, но сюрреалистичность этой глазурованной стены с ее покрытыми известью гребнями, паутинообразными спиралями и пузырями завораживала. Клякса в самом ее центре выглядела человекоподобной; голова фигуры была повернута к зрителю. Рассеянный свет создавал нечто вроде нимба или рогов – смотря под каким углом. У этой обезьяноподобной твари был широкий рот, растянутый в неровный эллипс. Жуткий силуэт; бугристый, искореженный и мертвый уже целые эпохи. Хотелось верить, что мертвый. Вокруг формации вились другие сгустки полупроявленной тьмы – осколки, отколовшиеся от ядра. Еще пещерные люди, дьяволы или драконы.

Тут мне вспомнились хозяева. Какой-то коренастый парень в водолазке заметил, что фигура, вообще-то, похожа на чудовищную медузу, застывшую на камне – но, без сомнения, это просто игра цвета. Точно не фигура – ни человеческая, ни какая иная. Он спросил мнения Джейкоба. Джейкоб прищурился и изрек, что видит лишь «всплеск и визг янтаря, обтесанного дочиста и опаленного фотовспышкой». Возможно, это задумывалось как шутка; Джейкоб изрядно потрудился над баром покойного дядюшки и вел себя довольно мерзко. Якобы еще один гость узрел образ Христа на Голгофе.

На коктейльных сборищах Джейкоба я обычно не пил, предпочитая исполнять эту священную обязанность в уединении собственного дома. Но в Рождество я все-таки сделал исключение – и поплатился. В голове у меня застучали стаканы. Меня чуть не вывернуло наизнанку, я едва не выронил бокал, и это резкое ощущение приковало мое внимание к фотографии и ее призрачному лику в камне. Толпа сдулась, задрожала, словно увядающие листья, превратилась в пиктограммы, вырезанные на стене прокопченной пещеры.

В кромешной темноте ночи чадил костер из навоза, а дальше, вдоль стены пещеры, исчерченной палеолитическими знаками, расселина уходила во влажную земную толщу. Жужжали мухи, шныряли тараканы. Тростниковая дудка выводила почти знакомый мотив…

Колени подкосились. На язык будто плеснули щелока.

Мимолетный пузырь отчуждения раздулся и лопнул, вновь явив моему взору полную неяркого света ламп и сигаретного смога гостиную со сборищем угрюмых гуляк. Джейкоб развалился на кожаном диване, разглядывая меня. Выражение его лица вмиг сменилось маской вялого безразличия. Это произошло так незаметно, а я был так потрясен, что даже не придал значения. Кэрол тоже ничего не заметила; она сидела у камина, свернувшись калачиком, и слишком громко смеялась над шутками какого-то типа в норвежском свитере. Ее щеки пылали кирпичным румянцем, и тип, жестикулируя, то и дело проливал выпивку на ковер. Джейкоб помахал мне рукой.

– Хреновый видок у тебя, Марвин. Пошли, у меня в кабинете есть лекарство.

– А ты сам выглядишь как Король-Солнце.

Он рассмеялся.

– Серьезно, там осталась травка. Или викодин, если угодно.

Я не собирался пробовать травку Джейкоба, если она хоть как-то повлияла на его чувство стиля. С другой стороны, викодин мне бы сейчас не помешал.

– Спасибо. Кости просто адски болят. – Тупая боль в спине, как всегда в сезон дождей, обострилась; в меня словно забивали строительный гвоздь. Когда мы оба удалились в библиотеку и налили свежих напитков, я прислонился к книжному шкафу, чтобы ослабить нагрузку на позвоночник.

– Как называется эта хреновина? – поинтересовался я.

Джейкоб прополоскал виски свой желтозубый рот.

– «Параллакс Альфа». Часть триптиха под названием «Череда Имаго». И если б я мог раздобыть «Параллакс Бета» и «Имаго», я бы закатил вечеринку повеселее этой. – Голос его, пусть и сбиваясь на пьяный хрип, сохранял богатые, сочные интонации профессионального оратора, выдержавшего все мыслимые удары, какие только может нанести по его имиджу бутылка солодового.

– Значит, есть еще две?!

– Нравится?

– Наоборот, меня мутит. – Я кое-как собрал нервы в один трепещущий комок – и этого хватило, чтобы изобразить подобие спокойствия.

– Но ты заворожен. – Джейкоб подмигнул мне левым глазом. – Да и я тоже. За одну только возможность увидеть две остальные части я бы на преступление пошел. Они все – как три сестры. Едва уловимые различия в перспективе, разная глубина цветопередачи… но все-таки они очень похожи.

– А у кого они? Может, я кого-то знаю?

– «Параллакс Бета» – в галерее Сан-Франциско по милости коллекционера по имени Ансельм Торнтон. Мажор с трастовым фондом, ставший затворником. Считается, что и «Имаго» у него. Хотя никто точно не уверен. Но об этом позже.

– Джейк… а ты-то что видишь на этом фото?

– Не уверен. Одна моя знакомая из университета Вашингтона делала компьютерный анализ. Без особого успеха. Но, как она выразилась, «что-то тут определенно есть».

– А ну-ка давай, расскажи поподробнее.

– Слышал о Морисе Аммоне?

Я покачал головой.

– Он не особо известеный. Работал фотографом при Королевском институте Лондона в сороковых и пятидесятых. Снимал главным образом для всяких небольших экспедиций на Антильских островах и в Африке. Работы у него выходили добротные, но не такие крутые, чтобы потом ими торговать на «Сотбис». Старик был крепким ремесленником. В художники не лез.

– До тех пор, пока не снял «Череду Имаго»?

– В точку. «Параллакс Альфа», например, выходит за рамки ремесленной фотографии – вот почему дядюшка Тедди был, осмелюсь сказать, одержим этой работой. – Джейкоб хихикнул и прижал стакан к щеке. Его огромный, налитый кровью глаз уставился на меня. – Сесил Итон первым понял, чего добился Аммон. Итон был техасским нефтяным магнатом и преданным другом Аммона. Как и кое-кто еще, он подозревал, что на фото – гоминид. Он купил весь триптих в пятьдесят пятом году. Потом, по-видимому, разорился в пух и прах, и его имущество пустили с молотка. С тех пор «Череда» несколько раз меняла владельцев, по чьим только рукам не бродила. Тедди нашел этот экземпляр в прошлом году на выставке в Сиэтле. Владелец загремел в лечебницу Грэйбл, и семье не терпелось ее продать. Вот Тедди и наложил на нее лапу по-быстренькому.

– Что ты имеешь виду – «одержим»? – Должно быть, я прозвучал обиженно – меня держали в неведении об одном из эксцентричных увлечений Тедди, хотя таковых у него извечно водилось в достатке, – потому как Джейкоб слегка смутился.

– Прости, Марво. Это было не так уж важно… по крайней мере, я так никогда не думал. Но… Тедди охотился за ними с 1987-го. Он спустил, думаю, четверть миллиона на одни только разъезды, следуя слухам и всяким туманным наводкам. Но снимки эти очень уж часто меняли хозяев. Он говорил, с тем же успехом можно искать ветра в поле.

– Кто-нибудь пытался купить всю серию целиком?

– Она с самого начала была разрознена. Аммон продал две распечатки Итону, а последнюю оставил себе – кстати, о финальной фотографии «Имаго» мало что известно, так как Аммон никому ее не показывал, и среди его вещей ее не обнаружили.

– А откуда взялись эти снимки?

– Вот тут-то и кроется вся странность. Аммон держал происхождение фото в секрете. Отказывался говорить, где сделал их, и что на них изображено.

– Что ж… Наверное, хотел подогреть интерес. Общественность любит тайны. – Увы, я успел насмотреться на людей искусства в деле, чтобы разжиться своей долей цинизма. Но Джейкоб пропустил мою шпильку мимо ушей.

– Наш Морис был чудаком. Общался с подозрительными личностями, имел странные привычки. Никто не знает, что у него было на уме.

– Странные привычки? Ну-ка, рассказывай.

– Я не знаю всех подробностей. Он был помешан на примитивной культуре, особенно на малоизвестных языческих религиях – и, конечно, на священных фармацевтических средствах, сопровождающих иные языческие обряды. – Джейкоб изобразил, будто пыхает воображаемой трубкой.

– Ну, видимо, тот еще был тип. И что, жил он долго и счастливо?

– Увы, нет. Он погиб в авиакатастрофе в 57-м. Ну, его самолет пропал над Найроби. Невелика разница. Шишки из университета поизучали его дневники, но те ничего не прояснили. – Джейкоб опрокинул в себя выпивку и понизил голос для драматического эффекта. – Более того, кое-кто из этих ученых мужей намекал, что дневники крайне загадочны. Наводят жуть, как страшилки у костра. Насколько я понял, Аммон сомневался в долгосрочном выживании человечества; не верил, что мы способны адаптироваться к технологическим и социальным изменениям, маячившим на горизонте. Он восхищался рептилиями и насекомыми – просто пунктик у него на них был. Прежде чем «Череду» подвергли серьезному изучению, снимки пылились по частным мелким коллекциям. Эксперты развенчали теорию о гоминиде в один голос. Современники Аммона предполагали, что он был мизантропом-чудаком – и просто создал заковыристый фотомонтаж, «липу», ради замысловатой мистификации. – Что-то в том, как Джейкоб произнес последнюю фразу, заставило меня навострить уши.

– Эксперты удовлетворяют лишь четверых из пятерых клиентов, – заметил я.

Джейкоб изучал свой стакан, растягивая губы в мрачной улыбке.

– Без сомнения. Однако несколько антропологов с именем все же допускали, что фото Аммона могут быть подлинными. Официально они хранили молчание, боясь остракизма со стороны коллег и клейма чокнутых. Но если бы кто-то доказал их правоту…

– Ценность снимков взлетела бы до небес. Их владелец тоже стал бы знаменитостью, полагаю. – Наконец-то мотивы этого пройдохи прояснились.

– Естественно! Представь себе охоту за сокровищами. Всякий хрен с загранпаспортом и лопатой ринулся бы во все отдаленные места, где ступала нога Аммона. А надо сказать, он поколесил изрядно.

Я откинулся назад, прикидывая расклады сквозь усиливающуюся хмельную пелену.

– Те антропологи, что купились на эту теорию, еще живы?

– И даже лучше! У Аммона был ассистент, американский аспирант. После смерти гуру он исчез с радаров. Угадай, кем он оказался? Затворником-коллекционером из Калифорнии. Ансельм Торнтон бросил аспирантуру, оседлал волну контркультуры в Калифорнии – чем, кстати, сводил с ума свою чопорную, помешанную на Дикси [81] семью. Если кто и знает правду об этой серии снимков – так это он, держу пари.

– Торнтон – южный джентльмен…

– Он и есть южанин по происхождению. Из Панхандла, штат Техас. Папаша его был скотоводом.

– И кого разводил – техасских лонгхорнов?

– Чарбреев [82].

– О, круто. – Я хрустнул льдом, чтобы отвлечься от нарастающего напряжения в спине. – Думаешь, папаша Торнтон был знаком с Сесилом Итоном? Нефтяной магнат и скотовод – прямо-таки две истории подлинного американского успеха. Старатель, дружбан загадочного британского фотографа; фермер, чей сынок стал протеже фотографа. Дальше мы узнаем, что все они – масоны, замышляющие скрыть недостающее звено. Они, случаем, не масоны?

– Деньги тянутся к деньгам. Может, это важно, может, нет. Важно то, что у Торнтона-младшего может быть нужная мне информация.

Я мог и не спрашивать, где он нарыл эти данные. Чак Шепард был личным сыщиком клана Уилсонов. Работал на них из офиса в Сиэтле. Трезвый, как гробовщик, дотошный и деловитый в разговорах по телефону.

– Затворники не очень-то разговорчивы, – заметил я.

– Вот тут-то на сцену и выходишь ты, Марвин Кортес, мой любимый посол. – Джейкоб наклонился достаточно близко, чтобы обдать меня перегаром, и сжал мое плечо. – Разузнай две вещи. Мне нужно местонахождение этого гоминида, если он вообще существует. Его, скорее всего, нет, но ты понимаешь, о чем я. А потом выясни, не связан ли Торнтон с… тем, что случилось с моим дядей.

Я поднял брови.

– Это Шепард так думает?

– Я понятия не имею, что думает Шепард. Я знаю, что Тедди связывался с Торнтоном. Они недолго переписывались. Через несколько недель после последнего письма Тедди не стало.

– Черт, Джейк, это та еще натяжка… но ладно, проехали. Как эти двое вышли друг на друга?

Джейкоб пожал плечами.

– Тедди упомянул об этом вскользь. Я не записывал.

– А сам-то ты звонил Торнтону, пытался выяснить что-нибудь?

– Мы перерыли бумаги Тедди, пробили его звонки. Номера Торнтона мы не нашли, да и физического адреса тоже – все письма отправлялись от галереи «Уэстон», где находится «Параллакс Бета». Директор меня отшил – какой-то жлоб по имени Ренфру. Кстати, говорил как псих. Я написал Торнтону письмо примерно на День благодарения, отправил на адрес галереи. Он не ответил. Я хотел, чтобы полиция вытрясла ответы из тамошнего руководства, но они меня отфутболили. Дело закрыто – поехали, парни, пончики есть!

– Натрави Шепарда. Профи вроде него провернет дельце намного быстрее.

– Быстрее? Мне плевать на скорость. Мне просто нужны ответы. Такие, что получают, задавая вопросы при помощи монтировки. Шеп на такое не способен.

Я представил себе мягкие, розовые руки сыщика. Руки банкира. Мои собственные были широкими, тяжелыми и твердыми, как мрамор. Хваталки мясника.

– Все расходы я тебе покрою, – заверил меня Джейкоб. – И та неурядица с Кингом…

– Рассосется и забудется? – Рудольф Кинг был подрядчиком на Вест-Сайде; помышлял ростовщичеством, держал бильярдную и пару мелких прибыльных бизнесов, подвязанных на местный хиппи-колледж. Я иногда на него работал – выбивал долги. Одна работа пошла не по плану; он отказался платить, и я прищемил ему пальцы картотечным шкафом – грубовато, конечно, но там были замешаны интересы собственности. Джейкоб подмазал кого надо, спас меня от возвращения в тюрягу. До этого я отмотал девять месяцев за нападение с отягчающими – легонько придавил одного наглого сутенера по имени Леон Беренс. Беренс тот лез в чужой монастырь – на территорию помощника шерифа, кстати; поэтому-то я и отделался так легко. Забавно, что после выздоровления Беренс получил место бармена в «Счастливом тигре», престижном баре в подвале «Шератона». Беренс пребывал на седьмом небе от счастья, так как «Счастливый тигр» находился в шикарном месте, в трех кварталах от Капитолия. Обслуживать валютных проституток, тариф пятьсот баксов за ночь, ходящих по тамошним важным дядям – это определенно уверенный шаг вверх по карьерной лесенке. Когда я туда заходил, он угощал меня ужином и выпивкой.

– Именно так. И забудется, и рассосется.

Между нами повисла тишина. Джейкоб притворялся, что разглядывает свой стакан, а я делал вид, будто обдумываю его предложение. Мы оба знали, что я соглашусь. Я все-таки был у Джейкоба в долгу. Все карты были в открытую выложены на стол.

– Ладно, я сделаю пару звонков, – наконец произнес я. – Посмотрю – может, смогу его отследить. Если ты все еще захочешь, чтобы я с ним повидался… ну, тогда еще поговорим. По рукам?

– Конечно. Спасибо тебе, Марвин.

– И еще, я хочу сам посмотреть бумаги Тедди. Заеду на днях.

– Без проблем.

И мы побрели обратно на вечеринку. Труппа из пяти актеров Капитолийского Театра уже готовилась дать мини-представление. Я пошел искать себе еще скотча; когда вернулся, Джейкоба окружила стайка пираний с факультетов свободных искусств. Вся эта братия плавала в облаке дыма от гвоздичных сигарет.

Я слился с интерьером и три часа потягивал «Дьюарс», избегая зрительного контакта с теми, кто выглядел охочим до болтовни. Старался не слишком часто поглядывать на фото. Мог бы и не волноваться на этот счет; к тому времени всем остальным было уже глубоко плевать на этот образец фотографического искусства.

Около полуночи Кэрол рухнула ничком под искусственной елкой. Тип в норвежском свитере переключился на блондинку в платье с блестками. Я упаковал Кэрол в машину и поехал домой, благодарный за то, что еще одна милая рождественская вечеринка Джейкоба Уилсона обошлась без перекраивания чьей-нибудь физиономии.

2

Никто не знал наверняка, мертв ли Теодор Уилсон, но все сошлись на том, что уместнее и удобнее всего будет «выписать» его из живых. Одним холодным до дрожи октябрьским утром радио береговой охраны приняло обрывочный сигнал бедствия с его яхты «Пандора» севернее Сан-Хуана. Он отправился на дневную прогулку к любовнице на остров. Водолазы прочесывали район две недели, а потом свернули поиски. Ни обломков, ни тела не нашли. Однако шансов продержаться больше сорока минут в ледяной воде у человека практически не было. Тедди так и не остепенился, не обзавелся семьей, так что Джейкоб получил на Рождество наследство в тринадцать миллионов. Для меня это тоже мог бы быть неплохой подарочек – я ведь числился закадычным дружком Джейка еще с тех пор, как мы учились в университете штата.

Учеба с Джейкобом тянула на сюжет фильма – мордоворот из рабочей среды дружит с барствующим бездельником. Я прошел, конечно же, по спортивной стипендии. А Джейк был просто толстый богатый мальчик, смекнувший, что высокий финансовый статус не всегда приносит то, чего жаждешь больше всего – обожания. Мы были не разлей вода, жили в одной общаге, мотались в Вегас, торчали на праздники в Уилсон-хаус. В конце концов он уговорил своего дядю-путешественника спонсировать мое участие в Олимпиаде. Это была трудная сделка – старший Уилсон не жаловал современный спорт. Отпрыск новоанглийской знати девятнадцатого века, он предпочитал утонченные занятия: любительскую археологию, древнюю филологию и парусный спорт – но молодой Джейкоб был красноречив и убедителен, так что все состоялось. Не беда, что я был талантом второго сорта, раздутым стероидами и шумихой, и что два моих студенческих титула были куплены толстощекими ирландцами, завтракавшими «бойлермейкерами» [83] и считавшими, что греко-римская борьба – шумная возня для плебеев.

Тедди списал меня со счетов больше десяти лет назад. Он потерял уйму денег, изрядно уронил лицо в глазах своего круга, когда я с треском провалился в девяностом году, еще до Олимпийских испытаний. Украинский супертяжеловес, чемпион мира, сломал мне хребет в двух местах во время показательного боя. Звук был такой, будто слон наступил на мокрую щепку. Прощай, мачо-патриотическая карьера. Здравствуйте, выписанные врачом таблетки, дешевый алкоголь и пожизненные мигрени, способные и мула сбить с ног.

По правде говоря, это было чертово облегчение.

Я обзавелся знакомствами с гипсовыми корсетами, шейными бандажами и жалостью. В последнее время горькие остатки сберегательного счета кое-как держали крышу над моей головой и говядину в желудке. Работа на разгрузке фур для пары музеев округа Терстон по срочному контракту удовлетворяла мой небольшой пунктик насчет искусства. Мама в свое время специализировалась на скульптуре и подсадила меня еще мальчишкой. Выбивание долгов для местных «ростовщиков» было, в основном, хобби – точь-в-точь как у моего дражайшего папаши. Я был настоящим человеком эпохи Возрождения.

Я встретил Кэрол, когда вежливо наезжал на ее тогдашнего бойфренда, продавца «БМВ» с пристрастием к конному спорту и безнадежным баскетбольным командам. Кэрол работала специалисткой по данным в департаменте исполнения наказаний. Она находила интрижку с бывшим спортсменом, переквалифицировавшимся в вышибалу, эротичной. Но интрижка умудрилась перерасти в дурную привычку, и теперь я понятия не имел, как избавиться от нее.

На следующий день после вечеринки я спросил, что она думает о снимке у Джейкоба. Она как раз выходила из душа, обернув мокрые волосы полотенцем.

– Ты про какой снимок? – спросила она.

Я уставился на нее. Она не улыбнулась, слишком занятая поисками сережек. Надо полагать, мучилась с похмелья не меньше моего.

– А, эта хреновина, которую его дядя купил у чокнутой бабы в Сиэтле. Мне вообще не зашло. Абсолютная безвкусица. Где мои чертовы серьги?

– Ты вообще на нее смотрела?

– Конечно.

– Ничего необычного не заметила?

– Необычно низкое качество исполнения. А, вот они. – Она извлекла серьги из ковра – они лежали рядом со скомканными колготками. – А что, он пытается втюхать ее тебе? Ради бога, не покупай эту страшилу. Это просто лютейшая дрянь.

– Вряд ли. Джейкоб хочет, чтобы я немного поискал кое-какую информацию.

Кэрол накрасила губы парой профессиональных взмахов тюбиком с помадой, наблюдая за мной в зеркало туалетного столика.

– Поискал, значит?

– Поискал, детка, – повторил я.

– Только не делай ничего слишком глупого. – Она накинула пальто, схватила зонт. На улице лило как из ведра.

– Хорошо, радость моя, – сказал я.

– Умница. И прошу, не покупай эту дурацкую фотографию. – Она чмокнула меня в щеку и ушла, оставив меня чихать в облаке духов и лака для волос.

* * *

Канун Нового года подкрался незаметно. Я перестал тянуть кота за хвост и обзвонил друзей в районе Залива, надеясь выйти на след загадочного мистера Торнтона. Без толку. Но само имя выдало любопытные совпадения в Интернете. Судя по его бывшим соратникам, частично переехавшим в федеральные исправительные учреждения на постоянное место жительства, Торнтон был хиппи; поборником свободной любви, свободного вина и вольной мысли. Ну-ну, как же.

У Шепарда информация была погуще. Бросив аспирантуру, Торнтон в шестидесятых организовал коммуну в Сан-Франциско, строчил какие-то психоделические трактаты о сути веры и божественной космологии, засветился на местном радио и мелькал в документалках. А еще его привлекали к суду за похищение и вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность. Недовольные родители обвиняли его в создании культа и промывании мозгов сбежавшим подросткам. Ничего не доказали. Его дом сгорел в 74-м, а коммуна распалась или перекочевала – тут данные расходились.

Торнтон всплыл вновь в 1981-м, чтобы купить «Параллакс Бета» на распродаже имения в Манитобе. С предыдущим владельцем, меховщиком по фамилии Робеспьер, случилось следущее: он мертвецки напился на вечеринке, укатил на своем новеньком итальянском спорткаре и ухнул в ущелье. Власти нашли снесенное ограждение, но ни следа машины, ни пьяного водителя.

Родственники Торнтона либо умерли, либо отказались от него. Какая-то преданная кузина проживала в Кливленде, но дама страдала Альцгеймером, так что искать через семью было бесполезно. Шепард подтвердил, что галерея «Уэстон» выставила глухую стену. Ах, вот и тупик; моя работа здесь закончена.

Если бы не одно но.

Все началось как традиционный новогодний ритуал. Я пил и созерцал свой пупок, размышляя о впустую растраченной молодости. Я пил и созерцал выпотрошенную тушу своих жизненных перспектив. Я пил, созерцая все то, что «Параллакс Альфа» делала с моим душевным покоем.

Поначалу я связывал свое состояние с последствиями многочисленных переломов и поврежденных нервов. Резкие спазмы сжимали мою поясницу, а боль пульсировала, словно дикарский барабанный бой. Я глотал целые пригоршни таблеток, запивая их еще большим количеством крепкого алкоголя, и погружался в мир галлюцинаций. Сон приносил с собой жуткие видения, оставлявшие по утрам темные круги под глазами. Мне являлись ревущие динозавры, полчища тараканов, шуршащих в останках рушащихся небоскребов. На черном небе сияли мертвые звезды. Черепообразные желтушные планеты, будто замершие в янтаре, образовали гигантское, мерцающее ожерелье иссохших костей. И повсюду меня преследовала та тварь с фотографии, готовая впиться в лицо своей пастью-капканом. Подобная дичь становилась все более характерной для моих снов.

Я – человек не из суеверных. Допустим, у серии фотографий была жутковатая история. И да, она становилась тем страннее, чем глубже я копал. Владельцев снимков преследовал злой рок – ранняя смерть, умопомешательства, исчезновения. Та единственная фотография, что я видел, вызывала у меня мурашки. Но я не покупался на паранормальные объяснения. В проклятия я не верил. Я верил в алкоголизм, наркозависимость и параноидальный бред. Встряхни их в шейкере – и рано или поздно рассудок даст слабину.

А потом одним вечером, перебирая личные вещи Тедди – так, для проформы, лишь бы Джейкоб отвязался – я нашел помятую цинковую коробку. Та была набита фотографиями за три десятилетия, хотя большую часть коллекции составляли военные снимки.

Выпивая лишку, Джейкоб охотно распространялся о темных сторонах биографии любимого дядюшки. Святой Тедди не всегда был просто плейбоем-мультимиллионером. О нет, Тедди служил во Вьетнаме офицером разведки; «призраком», как их называли простые рядовые. В общем-то предсказуемо, как налоги – он только что окончил Дартмут, а на дворе была война. «Действия по наведению порядка», если придираться к словам, но все и так понимали.

Снимки были в основном полевой самодеятельностью с войсками. На нескольких из них были запечатлены похождения в Сайгоне во время увольнений. Насколько я мог судить, будучи в тылу, все разведчики одевались как голливудские звезды на прослушивании в игровое шоу: солнцезащитные очки-авиаторы, гавайские рубашки, запотевшие бутылки колы с крошечными зонтиками, по узкоглазой проститутке на каждой руке. Смех, да и только – забавно смотреть, хоть и понимаешь задним умом, что время было невеселое. Один полевой снимок привлек мое внимание и не отпускал. Вот уж его-то я ни при каких натяжках не мог счесть забавным. Выцветшая подпись гласила: «Меконг. Дельта. 1967». Взвод морпехов, тягающих полную боевую выкладку, рты скалятся на оливково-черных лицах. Позади них двое штатских. Я без труда узнал Ансельма Торнтона по досье Шепарда, куда входили газетные вырезки, выпускные альбомы Техасского университета и дерганая видеозапись времен битников. Изображение Торнтона было размытым – пробковый шлем скрывал глаза, через плечо у него висела громоздкая сложенная камера; полумесяцы пота темнели под мышками. Неужто он служил в пресс-корпусе? Нет, все свидетельства в один голос указывают на то, что во вьетнамскую пору Торнтон сидел на ЛСД и охмурял наивных хиппушек где-нибудь в Калифорнии.

Тедди – старый, непомерно тучный, вполне знакомый Тедди, – стоял рядом с ним, непостижимым образом соседствуя с этими вояками. На нем был двубортный костюм, недавно сшитый каким-то южноамериканским портным. Костюм еле сдерживал некогда мощную фигуру, заплывшую жиром. Под выступающим лбом лоснилось пятнистое, цвета слоновой кости лицо; глубокие глазницы напоминали пусковые шахты. Рот радостно разевался – этакое пыльное пятно на бледной паутине. За спинами у морпехов высилось какое-то строение. Проступая сквозь листву, вырисовывалась потрепанная вывеска поверх тентовой крыши; на ней угадывались буквы «АЛ…Д…ИН». Здание стояло под пугающим углом; с крыши валил жирный дым.

Я замер. «Аладдин» был излюбленным местом Тедди, когда он наведывался в Вегас. Именно в подсобке этого священного отеля он однажды пожал руку своему герою, великому Дину Мартину – тот, по его мнению, был лучшей половиной дуэта «Мартин и Льюис» [84] – во время игры в покер по-крупному, куда пускали только бывалых игроков. Тедди не дотягивал до «кита», как называли тех простаков, что спускали по полмиллиона за ночь, но свою долю железа за столами оставлял, и у него всегда был нюх на то, где кипит жизнь. Я вглядывался в фотографию, пока глаза не заболели – «Аладдин», без сомнений! Только вот «Аладдин» в таком виде, что и сам Тедди его, поди, не узнал бы. Серые пятна за окнами были лицами, взирающими на выжженные джунгли. Многие из них смеялись или кричали.

Я все никак не мог смекнуть, на что, черт возьми, смотрю. Я рылся в коробке при свете лампы с вязаным абажуром, а за окнами хлестал сильный зимний дождь. Почти три сотни снимков, все какие-то искореженные, многие – так, что я так и не понял до конца, что снято. Более поздние, казалось, содержали медицинские изображения – какую-то хирургическую операцию. Их покрывала рыжеватая патина передержки, безнадежно скрывавшая важные детали: лицо Тедди в потеках крови, пока ему зашивали скальп в почти полной темноте; спирали ахроматического движения и бледные руки с толстыми, будто грязными ногтями; крупный план раны или венчика цветка; белое, розовое и черное. Опознать действие было невозможно.

Я прекратил это занятие и обошел вопрос с Джейкобом стороной, но спросил, как бы невзначай, не мог ли его дядя знавать Торнтона еще в золотые деньки. Джейкоб отнесся скептически; он был уверен, что такой факт непременно всплыл бы во время поисков Тедди. Я не рассказал ему о цинковой коробке; на тот момент мне показалось разумным подержать язык за зубами какое-то время. Либо я схожу с ума, либо происходит что-то другое. Как бы то ни было, вокруг доставшейся Джейкобу по наследству фотографии сплеталась гораздо более тесная сеть, чем я ранее предполагал. История пахла серой, и я мог только гадать, до какой степени эта адская вонь усилится.

3

Я поехал в Белвью на интервью с некоей миссис Флоренс Монсон Чин, предыдущей владелицей «Параллакса Альфа». Cемья поместила ее в «Грейбл», лучшее заведение, какое только можно купить за деньги, причем за очень большие деньги. Свои называли это место «Отелем „Грейбл“» или «Клубом „Грейбл“». В наши дни ее пребывание там было секретом Полишинеля благодаря ненасытной прессе. Но это ничего не значило; больница соблюдала строгую политику секретности и диктовала персоналу жесткие условия – никакой лишней болтовни, если не хотите быть уволенными. Любые новости тут же становились старостями в этих стенах.

Миссис Чин была наследницей состояния натурализовавшегося китайского олигарха, сколотившего свое богатство на разведении макак-резусов для медицинских исследований. Деловые партнеры называли его «Король Обезьян». После того как ее пожилой муж отошел в мир иной, миссис Чин вернулась к дебютантским замашкам: порхала по клубам от Сиэтла до Французской Ривьеры, путалась с тореадорами, боксерами и иностранной знатью, пила абсент и нюхала кокс, скупала абстрактное искусство – чем абстрактнее, тем изысканнее; чем провинциальнее, тем лучше. Специалисты из «Арт Ньюс» не воспринимали ее всерьез как коллекционера, но, судя по всему, черная карта «Американ Экспресс» и крутой норов открывали для нее немало дверей. Она тусовалась на дикой и разгульной стороне высшего света до тех пор, пока у нее окончательно не съехала крыша, и ее не упекли в дурку.

Я был в курсе дел, потому что об этом писали во всех таблоидах. Чего я не знал, так это захочет ли она со мной разговаривать. Джейкоб наладил контакт с ее отцом и раздобыл мне прямую запись в лечебницу. Она предпочла встретиться лично, но ничем не показала, что ей особенно интересно обсуждать «Параллакс Альфа». По телефону она не звучала как законченная психопатка, слава богу.

Грейбл возвышался в конце длинной гравийной аллеи. Массивное, викторианское здание недавно обновили, выкрасив в зеленые и коричневые тона. Территорию окружала стена из полевого камня и спиральный лабиринт садов, парков и заброшенных полей. Я выбрал неудачное время года для визита; все здесь выглядело мертвым и гниющим.

Персонал источал любезность; здесь обслуживали исключительно богатую и знатную клиентуру. Я мог выглядеть как оборванец, но безопаснее было лизать задницу всякому, кто проходил через главные двери. Андрогинный администратор оформил мои данные, выдал бейдж посетителя и сопровождающего по имени Хьюго. Хьюго проводил меня в уютную приемную, обставленную подходящими друг к другу плетеными креслами, антикварными вазами, гравюрами с видами горы Рейнир и Пьюджет-Саунд и потертым арабским ковром. Гравюры, на мой скромный взгляд, были поразительно дешевыми и паршивыми; хотя уж я-то, конечно, далеко не художественный критик. Всегда предпочитал скульптуры картинам. Я побарабанил пальцами по столу и подумал о том, как чудо электросудорожной терапии сменилось кабельным телевидением и книгами по самопомощи. В плетеном кресле затекла шея, так что я начал прохаживаться взад-вперед.

Миссис Чин вплыла в комнату, одетая ни к селу ни к городу в спортивный топ нежно-голубого цвета, подходящую по оттенку бандану и цветные лосины из спандекса. Ее лицо лоснилось, жесткое, как погребальная маска индейца; ее долговязая фигура напомнила мне мумию подростка, очищенную от бинтов. Я читал в «Юэс джорнал», что весной этой даме стукнуло сорок пять; ее тускло-оранжевую кожу покрывали темно-сливовые старческие пятна, образовывавшие скопления и даже целые созвездия. Она пробовала воздух хищными движениями языка.

– Мистер Кортес, вы самый великолепно уродливый мужчина, виденный мной с тех пор, как папа выслал нашего садовника в Аргентину. Должна вам сказать, это была большая потеря для меня.

– Эй, это освещение вас тоже не красит, леди, – парировал я невозмутимо.

Она прошла в свои апартаменты, оставив дверь приоткрытой.

– Чаю? – Она порылась в кухонных ящиках. Зажурчал кран, загудела микроволновка.

– Нет, спасибо. – Я огляделся. Комната походила на приемную, мебели и произведений искусства тут было еще больше – миссис Чин явно ценила О’Кифф [85] и Босха. Тут висело множество картин маслом, мне незнакомых; безликие фотографии природы, календарь майя и несколько образцов юго-западной керамики. Из окна открывался весьма приятный вид на территорию. Бегуны трусили по мощеным дорожкам; беседки с пастельными зонтичными крышами напоминали вымахавшие на лужайке исполинские грибы. Это место определенно больше походило на английский загородный клуб, чем на психиатрическую больницу.

– Отличные у вас хоромы, миссис Чин. Удивлен, что вам, психам, дают пользоваться острыми предметами. – Встав возле секретера красного дерева, я нагло поиграл с изогнутым церемониальным ножом, выполнявшим роль пресса для бумаг.

– Я богата. Я делаю, что хочу. – Она вернулась с чашками и пластиковым контейнером с кипятком. – Это не тюрьма, знаете ли. Садитесь.

Я сел напротив нее за маленький столик. В центре стояла вазочка с завядшей геранью и тарелка с одной-единственной перезрелой грушей. Жирная синяя муха ползала по подгнившей мякоти плода.

Миссис Чин раскрошила зеленый чай в фарфоровые чашки, залила горячей водой, затем с отрепетированной грацией добавила мед специальной ложкой-веретеном и вольно откинулась на спинку стула, даже не притрагиваясь к своей чашке.

– Геморрой, мистер Кортес?

– Простите?

– У вас напряженный вид.

– Э-э, нет, это проблемы со спиной. Боли и ломота повсюду от беспутно проведенной молодости.

– Попробуйте акулий хрящ. Сейчас это очень модно. Я принимаю его каждый день.

– Звучит вкусно. Но я, пожалуй, воздержусь. Меня не особо прельщают новомодные оздоровительные системы.

– У акул вырастают новые зубы, – сказала миссис Чин. – Заменители. С зубами у людей проблемы: стоматология помогает, но если вполне здоровому мужчине удалить их все, скажем, из-за слабой эмали, он потеряет десять лет жизни, а может, и больше. Челюсть укорачивается, ротовая полость сжимается, мозг получает обманные сигналы и инициирует общее угасание организма. Насколько счастливее и дольше была бы наша жизнь, обладай мы такой же простой способностью к восстановлению, как акулы. – Речь соскользнула с ее языка, точно закадровый текст из телемагазина.

– Ничего себе. – Я снисходительно улыбнулся ей, осторожно отхлебнул чай. – Вы сюда ничего такого не подмешали?

– Нет, мои запасы слишком дороги, чтобы тратить их на таких, как вы, мистер Кортес. Какое восхитительное имя – вы безжалостный современный конкистадор? Пришли вызнать мои секреты?

– Я просто сукин сын, ищущий свою выгоду, если это что-то для вас значит. Я даже по-испански не говорю. Английский выручает в большинстве мест, и мне этого достаточно. А что, у вас есть какие-то секреты?

– Я нимфоманка.

– Ну, это едва ли секрет, не так ли? – Да, та еще мнимая тайна. Ее похождения были легендарны в мировом андеграунде, как я успел узнать. Ей повезло, что она вообще осталась жива. – И как это лечат, кстати?

– Таблетки, тонны таблеток. Терапия отвлечением. Позитив в обмен на негатив. Ну и за мной строго наблюдают – в этом здании повсюду камеры. Помогает ли лечение? – Тут она театрально подмигнула. – Мне разрешено заниматься спортом, в любой момент, когда только захочется. Я обожаю спорт – эндорфины поддерживают во мне жизнь.

– Печально. Расскажите мне о «Параллаксе Альфа». – Я достал блокнот и ручку.

– Вы так уверены, что я расскажу? – уточнила она с усмешкой.

– Вы одинокая женщина, а я – заинтересованный слушатель. Считайте это бесплатной консультацией у психолога.

– Мило. Очень мило. Папе пришлось продать кое-какие мои вещи, чтобы свести концы с концами. Вы приобрели ту фотографию?

– Мой друг приобрел ее. Он хочет, чтобы я узнал о ней побольше.

– Можете сказать своему другу, чтобы он катился к черту.

– Вот как?

– Вот так. – Она взяла грушу, согнала с нее муху, откусила большой кусок. Сок блестел на зубах, стекал по подбородку. Она промокнула его салфеткой. Очень жеманно. – У вас нет денег, мистер Кортес.

– Я нищий, это правда.

– Уверена, ваш друг находит вам множество применений. Ну что ж, история «Череды Имаго» полна ужасных вещей, происходивших с богатыми людьми. Вас это интересует?

– Я не особо жалую высший класс. Это услуга другу.

– Большая услуга. – Миссис Чин откусила еще один кусок, чтобы подчеркнуть свою мысль. Комок медленно пополз по ее горлу – свинья, исчезающая в анаконде. – Я купила «Параллакс Альфа» смеха ради на паршивом аукционе в Мехико. Это было много лет назад; мой муж дышал на ладан – эмфизема. Табачные компании делают бешеные деньги в Китае. Мне было скучно; один светский знакомый пригласил меня побродить по галереям, зайти на вечеринку. Я не говорила по-испански, но мой кавалер знал посредников и выбил для меня приличную сделку. Посмеялись надо мной, конечно. Моего спутника звали Ансельм Торнтон. Позже я узнала о его связи с этой серией фотографий. Вы в курсе, что он владеет остальными двумя из коллекции?

– В курсе.

– Это наживка. Поэтому он дает их напрокат галереям и поощряет людей с большими и влиятельными кругами общения покупать их и выставлять напоказ.

– Наживка?

– Да, наживка. Фотографии излучают некое очарование; они привлекают людей, как мух. Он всегда охотится за лакомыми кусочками. – Она горько усмехнулась. – Я таким вот лакомым кусочком и оказалась, но недостаточно лакомым, чтобы попасть в утвержденную свиту. Однако «Альфу» я заполучила. Немного погодя я увидела и «Бету». К тому времени реакция, чем бы она ни была, уже запустилась внутри меня, пожирала меня, меняла меня так, как я и мечтать не могла. Мне хотелось большего. Боже, как я умоляла увидеть «Имаго»! Ансельм смеялся – он ржал надо мной, как конь, мистер Кортес. А насмеявшись вдоволь, сказал, что мне еще рано «восполняться». И еще он сказал, что никакого «Имаго» нет. Нет «Имаго», нет Эльдорадо, нет Санта-Клауса. – Миссис Чин злобно прищурила глаза. – Этот ублюдок лжет. «Имаго» существует. Возможно, не как фотография. Но существует.

– А как понимать это его «восполняться», миссис Чин?

– Он не стал вдаваться в подробности. Он сказал: «Мы рождаемся, мы впитываем, нас впитывают. В этом заключается функция всех разумных существ». Это его мантра. Ансельм считал, что мысль зарождается не в мозгу. Наш мозг – это, скорее всего, радиоприемник из жиров и белков. Диковатая концепция, не правда ли? Люди – не более чем сложные датчики, или, может быть, ходячие губки. Таков путь к окончательной, разнузданной анархии. Тогда почему бы не пожить в свое удовольствие, раз из цикла нет выхода – нет шансов избежать окончательного, грязного итога? На самом деле это уже случилось триллион раз. Ледник надвигается, и ничто не сможет его остановить.

Я не потрудился это записывать; я и так был достаточно напуган еще до того, как она начала этот свой сумасшедший монолог.

– Звучит как чертовски удобное оправдание для психопатического поведения, – сказал я. – Он бросил вас после ваших похождений?

– Честно говоря, я везучая девчонка. Ансельм счел, что я буду полезнее на свободе, распространяя его влияние. Я привезла «Параллакс Альфа» в Штаты – такова была сделка, моя роль в великой драме. Жизнь продолжалась.

– Вы познакомились в Мексике?

– Да. На курорте был бал, мероприятие для одиноких, и нас познакомил Рой Фулчер. Фулчер был радикалом, бывшим химиком – насколько помню, из Калтеха. Этакий с концами одичавший натуралист. Одна птичка мне нащебетала, что ЦРУ ведет за ним слежку – он выглядел так, будто вот-вот что-то взорвет или отравит городское водохранилище. Поначалу я подозревала, что Фулчер подбивает под меня клинья с просьбой пожертвовать в казну какого-нибудь левацкого движения. Люди предупреждали меня о нем. Хотя мне и не требовались их советы. В то время за моей юбочкой гонялись целые толпы революционеров с партбилетами наголо. Вскоре одна только мысль о поездках по Латинской Америке начала вызывать у меня отвращение. К черту герилью, к черту республику, я просто хочу выпить пару «Маргарит». Однако Фулчеру нужны были не деньги. Он ведь был ближайшим другом Ансельма. Его учеником.

– Учеником, понял. – Я черкнул строчку в блокноте. – И как же Торнтон называет свое учение? Культовое христианство? Еретический буддизм? Поклонение кристаллам? Что ему по нраву?

Она улыбнулась, потянулась и швырнула остатки своего фрукта в мусорную корзину в форме слоновьей ноги.

– О, Ансельму по нраву утехи. Назвать его «царь сибаритов» – не слишком-то ему польстить. Когда я встретила его, я была в меру порочна. Но он выкрутил мне верньеры до максимума. Если сунуться в его дела, он и не такое может с человеком сделать.

– Ясно. Стало быть, он у нас доморощенный Сатана. И что же он с вами сделал, миссис Чин? Подсадил на наркотики, секс… или на то и другое?

Ее улыбка увяла.

– Сатана, может, и не существует, а Ансельм – точно реален. И наркотики – это чушь. Я всегда могла как подсесть, так и завязать. Точно так же и с блудом. Я говорю о совершенно иных вещах. Есть определенный вид растления, с каким вы, возможно, еще не сталкивались – и он очень отличается по масштабу и интенсивности от того, что мне довелось испытать и наблюдать. – Она сделала паузу, дотошно разглядывая меня. В ее желтых глазах мелькнул огонек. – Или же я заблуждаюсь. Вам доставил удовольствие этот снимок? Интригующее зрелище, не правда ли, этот «Параллакс Альфа»? Это – первый звоночек. Наслаждаться им способен лишь индивид с исключительными качествами. И до этих самых качеств Ансельм страшно охоч.

– Как по мне, миссис Чин, этот ваш «Параллакс» – полное фуфло.

– Ах, он вас напугал. Вы бедняжка. Чего стыдиться? Этот снимок запечатлевает дикую и кошмарную вещь. Там есть чего бояться, знайте. Просветление – не обязательно светлый процесс. Просветление может быть грязным, дегенеративным, опасным. Оно само по себе – и награда, и наказание. Ваши глаза начинают видеть больше, чем нужно. И куда острее видят то, что из себя представляете вы сами.

– Насколько я понимаю, вы встретили Торнтона в конце восьмидесятых? – спросил я. – Ходят слухи, что он затворник. Не особенно светский человек. А вы говорите, в Мексике он разыгрывал роль плейбоя.

– Даже циклокосмии [86] порой вылезают из своих норок. Ансельм вращается в кругах, не предающих огласке его перемещения.

– Как мне связаться с ним? Мне бы услышать все из первых уст.

– Мы не общаемся. Но те, кто желают его найти… находят его. Только убедитесь, что действительно хотите его найти, мистер Кортес.

– Ладно. А что насчет Фулчера? Вы знаете, где он?

– О, фу. Жуткий тип. Боюсь, я сделаю вид, что его не существует.

– Спасибо, что уделили время, миссис Чин. И за чай. – Я начал вставать.

– Больше никаких вопросов?

– У меня они закончились, миссис Чин.

– Погодите, прошу вас. Есть еще кое-что, что я хотела бы вам показать. – Она вышла и вернулась с тонким фотоальбомом. Пододвинула его ко мне через стол и наблюдала за мной с улыбкой ящерки – под стать глазам. – Могу ли я доверять вам, мистер Кортес?

Я пожал плечами.

Она заговорила тихо:

– Персонал просматривает мою почту, досматривает вещи. Периодически проводятся проверки. Рецидивов здесь не потерпят. Они не знают об этих снимках. Это с моего отдыха в Мексике; подарок от Ансельма. Фулчер сделал их с балок собора. Давай же, откройте.

Я открыл альбом. Снимков там было всего ничего; пришлось изучать их внимательно, потому что каждый являлся частью чего-то большего. Собор, должно быть, был огромным – его древние своды озаряли факелы и фонари. Очевидно, Фулчер потрудился тут на славу, чтобы выстроить правильную последовательность – миссис Чин велела мне достать восемь фотокарточек из защитного пластика и разложить по порядку на столе. Изображение обрело форму и раскрылось. Странный ковер, окрашенный в розовые и персиковые тона, расползся по теневой, меняющей цвет плитке, обвивая огромные готические колонны и статуи. Ковер блестел и бугрился, словно был живым существом.

– Где-то вот здесь должна быть я. – Миссис Чин постучала по третьей фотокарточке сверху. – Как же восхитительно – принимать личное участие в извивах этого уробороса!

– Господи Иисусе, – пробормотал я. На полу собора совокуплялось по меньшей мере тысячи полторы человек. Эта огромная содрогающаяся масса смазанной маслом плоти была увековечена объективом Фулчера, будучи снятой с невообразимой высоты.

– Зачем вы мне это показываете? – Я отвел взгляд от фотографий и поймал ее улыбку, жесткую, как колючая проволока. Вот он, мой ответ. Лечебница была бессильна искоренить все ее пороки.

– До свидания, мистер Кортес. Прощайте.

Уходя, я заметил в вазе с фруктами еще одну перезрелую грушу – словно миссис Чин заменила ее ловкостью рук. На ней сидела муха, деловито потирая лапки. Ее облик излучал глубочайшее пренебрежение к человечеству; возможно, даже стремление искоренить его с лица Земли, дабы освободить планету для более продвинутых обитателей – двукрылых. Я отчетливо отражался в ее фасеточных глазах.

Мне стало нехорошо.

* * *

Я проснулся в два часа ночи, весь мокрый и дрожащий, от очередного кошмара. Голова гудела от прилива крови. Вставая, я старался не потревожить сон Кэрол; она прикрыла лицо моим потрепанным экземпляром «Государя» Маккиавелли. Доковыляв до кухни, я скушал пригоршню аспирина и запил все это дело холодным молоком. Осталось пиво с ужина, так что я выпил и его. И вот, стоя там, омытый неземным сиянием холодильника, я понял: оргия на фотографиях миссис Чин была поставлена так, чтобы при взгляде сверху свальный грех образовывал весьма определенный узор.

Монументальная живая цепочка была уложена в почти идеальную двойную спираль.

4

В середине января я решил прокатиться до Сан-Франциско и провести там выходные, прощупывая почву.

Я встретился с Джейкобом за ранним ужином на набережной в шикарном гриле под названием «Марлин». В былые времена Тедди угощал нас там, когда был в особо хорошем настроении, хотя он предпочитал торчать в яхт-клубе или летать в Сиэтл, где отирались его кореша. Джейкоб протянул мне визитку галереи Уэстона и пачку наличных на расходы. Мы не обсуждали цифры за успешный допрос Торнтона. Конверт будет толстым, ибо причуды богатого, скучающего парня никогда не иссякнут. Он также не стал допытываться, почему я вдруг так рьяно взялся разыскивать коллекционера-затворника. Хотя он, верно, заметил, какой потрепанный у меня вид – похуже, чем просто после новогоднего загула.

После ужина я поехал за город, на ферму возле Йелма, напиться текилы и покурить сигар с Эрлом Хатчинсоном, моим приятелем еще со школы. Он был мелким, но крепким пареньком из Айовы; так называемая паршивая овца. Выглядел соответственно: зализанные волосы, выкидной нож в носке, сигарета за ухом, и такая манера стоять, от какой так и веяло неприятностями. Хатч ничуть не изменился, только пил чуть больше да во взоре прорезался добавочный металл.

Мы расслаблялись на крыльце; ночка выдалась очень даже, ледяные звезды рассыпались в просветах между туч. Хатч был предпринимателем; пока я учился в колледже, он подался в торговлю оружием – служил в армии артиллеристом, обзавелся связями в темных углах американской военной машины. Скопил внушительный арсенал, пока законы против наступательного оружия не положили конец легальным продажам; дюжины АК-47, М-16 и «Узи» были закопаны на пастбище за его домом. Я помогал ему рыть.

Теперь его страстью стали сторожевые псы. Он тренировал овчарок для охраны и вел неплохой бизнес с местными компаниями. Я заметил, что его вольеры пусты, не считая суки по кличке Герта и пары щенков. Хатч сказал, что спрос бойкий – из-за угрозы терроризма и шаткой экономики. Частота краж со взломом всегда растет в период рецессии. В итоге наш разговор как-то сам собой перекинулся на мою поездку в Калифорнию. Хатч зашел в дом, а вышел с револьвером «Магнум» 357-го калибра и коробкой патронов. Я отсчитал четыре сотни из своей новенькой пачки; смотрел, как он засовывает купюры в нагрудный карман рубашки. Хатч налил еще текилы, мы докурили свои сигары, вспоминая счастливые деньки. В основном врали про всякое, конечно же.

Я поехал домой, собрал свой чемодан, каким-то чудом переживший колледж, пихнул в него самое необходимое – зимнюю одежду, обезболивающие, туалетные принадлежности. Потом полил цветы и оставил краткое сообщение на автоответчике Кэрол. Она улетела в Спокан навестить мать. Обычно она находила благовидный предлог, чтобы смыться в горы, когда я напивался в стельку и бродил по квартире, как медведь с больным зубом. Я сказал ей, что меня не будет несколько дней, попросил не забыть покормить рыбок. А потом поехал на юг.

Я прекрасно понимал, что взялся за эту калифорнийскую работенку, чтобы увидеть остальные составляющие «Череды Имаго». Будто мне знакомства с первой недостаточно! Вдобавок к разгадке исчезновения Тедди я собирался задать Торнтону кое-какие вопросы от себя лично.

Я хотел ехать всю ночь. Тяжеловато – спину свело в согбенной позе за баранкой. Таблетка викодина не помогла. Мне нужен был сон. К сожалению, перспектива сновидений пугала меня до усрачки. Я ехал, пока хватало нервов. Не быстро, но методично, как гвоздь, вгоняемый в сердцевину дерева, врубив радио на полную и слушая «Йеллоуджакетс» [87]. Вскоре боль меня дожала-таки. Я свернул на грунтовку и снял номер в мотеле к югу от Реддинга. Попытался вздремнуть пару часов. Идея была так себе.

«Параллакс Альфа» снова пробрался в мои сны.

Потолок в мотеле колыхался – тапиока с пудингом, в чьей глубине вращались звезды. Почерневшая фигура из центра снимка просочилась наружу. Я открыл рот, но мои губы до того зверски искривил спазм, что это было, по сути, бесполезно. Потолок проглотил меня, вместе с костями и всем остальным.

Я сидел на корточках в огромном сводчатом подземелье, продрогший, несмотря на спертую, влажную тьму, давившую на кожу. Вонь забивалась мне в нос и горло. Повсюду меня окружали опарыши, зеленое мясо, гнилые кости. Густые, чавкающие звуки – будто мокрая веревка хлещет по камню – приближались ко мне. Рядом со мной рожала корова, из нее прямо-таки хлестало. Теленок жалобно пищал – слепой, перепуганный. Старая стоячая вода капала мне на темя. Мимо меня промаршировала армия тараканов; батальон червей вспахивал гору требухи; мухи в стеклянной банке бешено гудели; в просвечивающей матке остервенело трепыхался пораженный многочисленными кистами эмбрион.

Я проснулся, мышцы подергивались в такт мелькающим цифрам радиобудильника. С Рождества мой самый долгий период беспрерывного сна составлял три с небольшим часа. Я почти смаковал мысль о том, что у меня в мозгу зреет опухоль – источник всего этого зла. Но этот вариант не катил; слишком уж он прост – и на то указывали мои сжавшиеся яйца и шерсть на загривке, вставшая дыбом. Палеонтологи, антропологи, рукоположенные монахи, или кто там еще, могли спорить о подлинности работы Аммона до посинения. Мои сжатые кишки и аритмичное сердце не сомневались: он заснял кого-то или что-то реально злое. Да, и хуже того – я не мог отделаться от чувства, что миссис Чин была права: это нечто смотрело в ответ на меня. Оно искало меня прямо сейчас.

Я выехал на трассу, оставив за собой красный веер пыли.

Солнце подбиралось к полудню, переползая через горизонт Сан-Франциско, облака цвета джина с тоником громоздились над заливом. Я доехал до адреса на визитке – там было складское помещение напротив мексиканского ресторана и ипотечной конторы, подчистую изрисованной граффити, – и припарковался в переулке. Стеклянный фасад склада скрывал от меня чьи-то синеватые тени. Мне почудилось, что внутри в кадках растут папоротники – да еще и гигантские.

Я взял брошюру из киоска в фойе; глянцевую, разноцветную, с фотками директора и его главных приятелей. Сунул ее в карман пиджака и пошел своей дорогой. Дама за стойкой регистрации была одета в комбинезон тюремно-оранжевого цвета. Волосы у нее были так туго зачесаны назад, что, когда она пожимала мне руку, ей приходилось улыбаться. Я бодро поинтересовался, где мне найти директора, Стэнли Ренфру. Мне ответили, мистер Ренфру нынче в отпуске. Могу ли я поговорить с исполняющим обязанности директора? Жестом дама указала мне пройти за витринные стенды в заднюю часть галереи, где целая бригада мексиканских и вьетнамских поденщиков в поте лица разбирала инсталляцию – городской парк в миниатюре, полный фруктовых деревьев из стеклопластика, скамеек и действующего готического фонтана. Я пробирался через нагромождения брезента, кабелей и оптоволокна. Пылинки плясали в слишком ярком свете софитов. Тевтонская симфония визжала в контрапункте со сварочными аппаратами.

Исполняющий обязанности директора Кларк был долговязым типом с лицом-лопатой. Это был серьезный белый клерк, плевать хотевший на все мои вопросы о Торнтоне или его фотографии. Кларк упивался кайфом от своей новой руководящей должности; я понял, что не смогу даже сунуть ему пару купюр, чтобы смазать шестерни, но решил оставить вариант с разбиванием его головы на крайний случай. Я пустил в ход обаяние, начав с небрежного замечания о гениальности Мориса Аммона. Кларк окинул мою потрепанную, неопрятную тушу оценивающим взглядом.

– Аммон был халтурщиком. – Глаза его слегка косили, и говорил он так, будто печатал на машинке. – Голые туземки, кормящие младенцев, дикари с костями в носу, опирающиеся на копья… Туристическая баланда – вот и вся его специализация.

– Да ну? А я думал, галерея Уэстона занимается демонстрацией только лучших работ.

– Мы выставляем только работы высочайшего уровня. – Кларк сделал паузу, чтобы проорать что-то на испанском пиджине одному из рабочих. Когда он снова взглянул на меня, его ухмылка стала жестче. – Мне вот не нравится «Череда Имаго». Но нельзя отрицать ее… резонанс. Аммону повезло. Но это не перевешивает посредственность всего остального его портфолио.

Нет, эта серия снимков ему решительно не нравилась. Это ясно читалось в его мимолетно расширившихся зрачках. Как у лошади, впервые учуявшей дым. Реакция казалась разумной.

– Автор одного хита, но три раза подряд, – попытался я дружелюбно. Зря старался.

– Вы коп, мистер Кортес?

– А что, похож на копа?

– У большинства гражданских не бывает столько сбитых костяшек. Полагаю, частный детектив?

– Я турист. А вы верите, что Аммон действительно сфотографировал окаменевшего пещерного человека?

– Это абсурд. Его так называемые фигуры – геологические образования. Спросите у экспертов.

– Хотел бы я не иметь других забот в жизни. А вы не верите?

– Теория о реликтовом гоминиде – просто «липа», чтобы раззадорить публику. – Он самодовольно усмехнулся. – Такие мифы привлекают посетителей.

– Значит, Аммону надоели туземные сиськи и он резко переключился на абстрактное искусство? А по мне, так очень похоже на троглодита.

– Ну, простите, но вы ни черта не смыслите в фотографии, и, по-моему, вы здесь по дурному делу. Это мистер Жаба вас подослал?

Я усмехнулся.

– Вы знакомы с Тедди?

– Никогда не имел удовольствия. Видел его в сентябре, он крутился возле фотографии, чуть ли не мочился в штаны от восторга. Решил, наверное, что хочет собрать всю серию. Я скажу вам то же, что Ренфру сказал ему: «Параллакс Бета» не продается, и ее владелец не заинтересован в обсуждении этого вопроса.

– Ренфру так и сказал Тедди, значит? Похоже, я тогда зря трачу время. – Он сказал именно то, что я надеялся услышать. – Кстати, а куда поехал отдыхать Ренфру? Надеюсь, куда-нибудь потеплее.

Ухмылка Кларка стала шире.

– Он в творческом отпуске. – Судя по удовольствию в голосе, он вообще не ждал, что его бывший покровитель вернется.

– Ну, спасибо, что уделили время.

– Адьос, мистер Кортес. Раз уж вы пришли поглазеть на «Параллакс Бета», загляните в отдел естественной истории.

– Благослови Бог вас и ваших детей, герр директор. – Я пошел туда, куда он указал, стараясь выглядеть непринужденно. Перспектива увидеть вторую фотографию наполняла меня одновременно восторгом и ужасом.

Вот она, висит между видом на Гранд-Титон [88] и кальдерой дремлющего вулкана Сент-Хеленс.

«Параллакс Бета» оказалась той же фотографией, что и «Альфа», только увеличенной в десять раз. Янтарный фон приобрел более грубую фактуру, сопутствующие сгустки и шрамы стали отчетливее, но при этом еще более неоднозначными. Они застывали, образуя пояса астероидов, колоколообразные космические туманности, вулканические луны. Пасть гоминида, раззявленная в беззвучном вое, занимала бóльшую часть изображения. Казалось, он способен откусить мне голову… пробить мои барабанные перепонки своим гортанным воплем.

Мое зрение сузилось до тоннеля, и я оторвал себя от картины судорожным рефлексом человека, проснувшегося после того, как ему приснилось, что он падает. В ушах у меня уже скулили свирели, лязгали тарелки, грохотали метеоритные дожди. Я слышал рычание псов и блеяние коз, жужжание мух и шорохи червей, копошащихся в сырой земле. Все стихло, когда я отшатнулся, изгнанный с поля боя.

Я добрался до вестибюля, напился из фонтанчика, поплескал себе водой в лицо, пока пол не перестал уходить из-под ног. Дама в комбинезоне восседала за своей стойкой, держа свои хищные когти возле телефона. Она одарила меня еще одной ледяной улыбкой, когда я ретировался из здания под слепящий белый свет.

Одиннадцать утра, а сделано почти ноль, что означало, что я, в принципе, опережаю график. Я был дилетантом, специалистом по выбиванию долгов, а не частным сыщиком. Мои местные связи ограничивались букмекером, спортивным агентом (парень то ли все еще под следствием за отмывание денег, то ли уже отмазался) и владельцем небольшой сети спортзалов. Я удалился в байкерскую забегаловку под названием «Боров», принял на грудь пару сильно разбавленных «Кровавых Мэри» с корзинкой жареных устриц. Кроме меня, на обед заявились два старых перца, потягивающих разливное пиво, чьи тюнингованные под «харлеи» дешевые байки ждали хозяев у бровки тротуара, и здоровенный мужик в майке-алкоголичке, усевшийся на барный табурет и начавший заполнять налоговую декларацию. У бармена в волосы было вбито столько бриолина, что они блестели, как стальной шлем. Пожилые байкеры переругивались насчет предстоящего большого матча за звание чемпиона Национальной футбольной конференции между «Соколами» и «Ковбоями».

Между стаканчиками я одолжил у бармена потрепанный телефонный справочник. Половина страниц там была вырвана, но я нашел строчку для «С. Ренфру», что улучшило мое настроение примерно на три секунды. Попробовал позвонить ему из телефона-автомата у мужского туалета. Записанное сообщение объявило, что номер не обслуживается. Следуя традициям «Борова», я вырвал страницу и припрятал ее на потом.

Я позвонил Джейкобу, заказав разговор за его счет. После того как он принял вызов, я сказал:

– Ты часто виделся с Тедди перед тем, как он пропал?

– Э-э? Мы это уже обсуждали.

– Будь паинькой, я тугодум.

Прошло несколько секунд, наполненных помехами. Затем:

– Ну, не особо. Но Тедди всегда был скрытным.

– Ладно. А в последние несколько недель он был более скрытным или менее?

Он влажно кашлянул – похоже, я выдернул его из праздной дремоты, которую могут себе позволить богатые люди.

– Не знаю, Марв. Я как-то привык к тому, что он везде шнырял. В чем дело?

– Пока не выяснил. Его привычки изменились? Я имею в виду, хоть на йоту.

– Нет… погоди. Он странно одевался. Ага. Ну, если уж придираться, то куда страннее, чем обычно.

– Расскажи мне об этом.

– Погоди-ка секунду… – Джейкоб выругался, сбил что-то с полки, снова выругался. Раздался металлический щелчок, затем – шаркающий звук, где-то совсем близко к динамику трубки. – Итак… Перед тем, как исчезнуть, он повадился носить зимнюю одежду. Да-да, и дома – тоже, в те редкие разы, когда я его видел. Ну, знаешь: вязаная шапочка, бушлат, боты на меху. Выглядел как канадский докер. Говорил, что ему холодно. Но что это доказывает? Тедди половину времени одевался как на сафари. Он был до одури эксцентричен.

– Кровь у него, видать, разжижилась. Слишком долго жил в тропиках, – сказал я.

– У тебя уже что-то есть?

– Нет. Просто пытаюсь подстелить соломки на все случаи жизни. – Я задумался, а не мучила ли дорогого почившего Теодора ночная испарина. Лежал ли он когда-либо в кровати, уставившись в пасть темноты, напоминающую сфинктер, скалящуюся беззубой улыбкой. Интересно, страдал ли чем-то подобным Джейкоб.

– Ты ведь не думаешь, что он впутался в какую-нибудь секту?

– Скорее всего, нет. Он просто сходил с ума, пил по-черному. Со стариками подобное случается. Их находят бродящими по ипподромам или торговым центрам. Каждый день кто-то из них пропадает.

– Все равно копай дальше.

– Перезвоню, когда раскопаю что-то еще. Пока. – Я прервал связь, вытер пот со щеки. Нужно было побриться.

Последний звонок был направлен моему букмекерскому приятелю. Я решил ставить на «Ковбоев» с форой, потому что надеялся перебороть растущее чувство неотвратимости, нависшее над моей головой, как дамоклов меч, только вместо меча – разделочный нож, а я не люблю ножи.

К воскресному вечеру я был должен букмекеру полторы штуки.

5

Дом Стэнли Ренфру впитывал багровый свет уходящего дня. Ничего внушительного; просто один из многих кирпично-деревянных особняков в колониальном стиле, таившихся в окрестных холмах. Выкрашенный в сдержанные тона, он стоял в отдалении от улицы. Ни одно окно не светилось. На подъездной дорожке был припаркован синий седан, до того густо заляпанный какашками чаек, что сразу становилось ясно: машину давно не трогали с места. Полдюжины скатанных в трубочку газет разлагалось на запущенном газоне. Трава на участке вымахала по колено – и продолжала расти.

Мне не хотелось пересекать эту улицу, входить в этот дом.

Внутренности скрутил спазм. Мой встревоженный, прерывистый сон развеял далекий крик. Потом я сообразил, что за крик я принял затихающее вдали тарахтение автобусного мотора. Минутой позже, когда зажглись натриевые фонари, а дом Ренфру оставался темным, я решил, что его хозяин мертв.

Это интуитивное умозаключение невозможно было подтвердить ни пожелтевшими газетами, ни буйной растительностью. Блистательный директор мог, в конце концов, просто спать. Незачем включать свет. Может, его вообще сейчас нет внутри. Может, он в Борнео, обворовывает туземцев. Машину оставил, потому что приятель подбросил его до аэропорта. Забыл отменить доставку газет. Ну и кто-то, нанятый им следить за домом в его отсутствие, забыл подстричь газон. Конечно. Дом напоминал мне труп, еще толком не начавший гнить. Я достал из бардачка фонарик. Тяжелый, стальной, как у копов. Он приятно лежал в руке.

Я вылез из «крайслера» и постоял у дверцы, пока моя шея не расслабилась; повороты головы наконец-то перестали отдаваться фейерверками в глазах. Никто, кажется, не заметил, как я протопал через участок Ренфру, хотя поблизости тявкала мелкая собачонка. Охранная сигнализация оказалась плохонькая – контактная, на размыкание, так что мне нужно было просто разбить кухонное окно и пролезть, не задев раму. Да и эти предосторожности в итоге оказались лишними – электричество отключили, а аварийная батарея сигнализации сдохла.

На кухне воняло, несмотря на стерильный вид. Свет с улицы вытянул мою тень до чудовищных размеров. Лужа воды разрослась у основания холодильника. Грохочущий по близлежащим дорогам транспорт заставлял посуду в буфете дребезжать. Все здесь плотно провоняло плесенью и гнилыми фруктами.

Я включил фонарь, пробираясь вглубь дома. Потолки были низкими. Через несколько шагов я определил, что Ренфру – холостяк. Это меня успокоило. За кухней узкий коридор с панелями темного дерева на стенах поглощал свет от моего фонаря. Убранство не казалось экстраординарным, учитывая, что принадлежало директору художественной галереи – тут тебе и картины маслом от неизвестных мастеров кисти, и антикварные вазы, и керамические скульптуры. Несомненно, по-настоящему дорогие безделушки были припрятаны в сейфе или в какой-нибудь тайной комнате. Но меня они не волновали. Я охотился за именем, почти наверняка мелькавшим в личных записях Ренфру.

Разгромленная гостиная стала ударом по моему самообладанию. Но еще до того, как я вошел туда, у меня внутри все похолодело. Появилось чувство, будто я пробираюсь через диораму, раздавшуюся до натуральной величины. Словно дальние части дома были просто фасадом, не до конца охватывавшим участок.

Едва ли состояние этой комнаты можно было охарактеризовать словами «творческий отпуск». Горы влажной земли были навалены вокруг ямы в центре пола. Вывороченные из крепежей паркетные доски кто-то в беспорядке раскидал по сторонам. Перепиленные балки блестели, как обнаженные ребра. Яма выглядела глубокой и уродливой – сущая каверна. Я отвернулся от нее и изверг из себя поток водки, томатного сока и кусков устриц. Худо-бедно очистившись, я почувствовал себя лучше, чем за все последние дни.

Я обогнул разрушения, поднялся по лестнице на второй этаж. Голые отпечатки ног избороздили ковер, сливаясь в грязную тропу – такой след могла проложить несуразная и грузная звериная туша. Если отпечатки оставил Ренфру, то рост у него – под два метра, вес – ну, скажем, фунтов двести сорок [89]. Не прямо-таки великан, но достаточно внушительный тип; я даже порадовался, что сжимаю в руке увесистый фонарь. На лестничной площадке валялось металлическое ведерко. Ванна на львиных лапах треснула, из нее высыпались на кафельный пол комья земли и гвозди. Раковину разбили. Над унитазом, поверх оставшихся от обоев в цветочек лохмотьев, кто-то вывел чем-то вроде дерьма символы – буквы, само собой; все, что я разобрал – «ЧЕР» и «ММОН». Таракан карабкался через эту измаранную стенку, порой срывался с нее, но отправлялся в путь вновь. Его гигантская усатая тень один раз пересекла мою. Я не стал задерживаться.

Я заглянул в хозяйскую спальню – так, для порядка. Она тоже пала жертвой ураганной ярости. Кровать была разобрана, простыни валялись на полу вперемешку с кучами одежды. Дизайнерский чемодан выглядел так, словно его пинали копытами – все молнии и застежки полопались, тщательно упакованные вещи вывалились наружу, как внутренности. Судя по всему, Ренфру взаправду планировал поездку – накануне того, как с ним что-то стряслось.

Спальню для гостей Ренфру переоборудовал в кабинет. Там валялись опрокинутые дубовые картотечные шкафы; все их содержимое было разбросано и истоптано. Наградой мне стал полураздавленный стол, погребенный под целой лавиной бумаг. На боках виднелись выбоины и следы ударов. К счастью, Ренфру не завалил эту комнату землей. Я поискал его «ролодекс» среди этого хаоса, не спуская глаз с двери. Дом был пуст – разумеется, пуст. Ренфру вряд ли прятался в чулане. Вряд ли он, облепленный грязью и кровью, ввалится в кабинет, размахивая мясницким топориком. Но я все равно не спускал глаз с двери.

В картотечном ящике, попавшемся мне под руку, нашлось несколько папок. В папке с буквами «Р-T» лежала картонная карточка, где аккуратными печатными буквами было написано «А. ТОРНТОН (Колония Имаго)». Там же значился адрес в Пардоне и, скорее всего, номер абонентского ящика; плюс список имен, ничего мне не говоривших, и неподписанная аудиокассета. Вообще-то надпись имелась, просто смазанная. И кассету, и карточку я прикарманил; на всякий случай заглянул в раздел «У» – и обнаружил там записи про «Т. УИЛСОНА». На полях его карточки было приписано: «Параллакс Альфа». А ниже, более свежими чернилами: «Кормовая база?»

Что ж, миссия выполнена – мне не терпелось вскочить в седло и убраться к чертовой матери из этого дома-надгробия. Тут луч моего фонаря выхватил край мятой фотографии – игроки в лакросс из Стэнфорда, построившиеся на поле. Старое фото, но я узнал молодого Ренфру; я помнил его лицо по брошюрке, все еще лежащей у меня в кармане. Ренфру стоял на колене в центре первого ряда, щеголяя прической-афро и галстуком-бабочкой. Его глаза и рот казались дырами. Они напомнили мне, как выглядел рот Тедди на его военных фотографиях. А еще они напомнили мне яму, вырытую Ренфру у себя в гостиной. Позади команды, там, где по логике должны были находиться университетские здания, вздымался базальтовый горный хребет – кремнистый позвоночник, окутанный первозданным паром.

Похоже на коллекцию фотографий Тедди, но в другом исполнении. И там было много всяких странностей. К горлу снова подкатила тошнота.

Я уставился на снимок, крутя его так и эдак. Сосредоточиться было трудно – пальцы дрожали. Я снова перебрал бумаги, включая кучу на полу, разглядывая попурри из снимков и открыток, ковыряясь в бардаке. Одни фото в рамках, другие – без. Одни легко уместятся в карман, другие впору какой-нибудь бабуле повесить у себя над каминной полкой. На этот раз я изучил все попристальнее – и узрел закономерность, уже уловленную чисто на уровне подсознания. Каждый снимок был искажен, деформирован. Каждый являлся подделкой – монтажом или мистификацией, призванной выбить зрителя из колеи. Какую еще цель они могли преследовать?

Я искал следы склейки, намеки на фотошоп; будто мой нетренированный глаз мог помочь! Но – ничего, что объяснило бы механику подлога. Местность была неправильной на всех снимках. Очень неправильной. Небо – не совсем то, что мы видим каждый день; на самых странных фотографиях оно выглядело почти вязким, с пузырями и лакунами без внятного цвета. Небо выглядело твердым, смахивало на янтарь. По краям, льнущие к ткани небосвода, парили фигуры, похожие на дирижабли.

С меня хватило этой жуткой чертовщины. Я смылся.

На первом этаже я еще немного задержался у ямы. Направил одинокий луч фонарика в темноту. Глубиной она была футов двенадцать; края осыпались, сочилась грунтовая вода. В моем мозгу тикала одна мерзкая мысль. Где Ренфру? В яме, разумеется.

А может, реально прячется. Засел в засаде.

В любом случае, я не горел желанием его найти. Информация о Торнтоне была у меня в кармане. Если она приведет к чему-то путному, впереди много часов за рулем. Но мерзкая мысль тикала все громче, приближалась. Зачем Ренфру раскопал котлован посреди своего фешенебельного гнездышка? Интересно, не связано ли это решение с его паранормальной коллекцией фотографий? И, может статься, случай имеет отношение к некоей фотографии, выданной напрокат его драгоценной галерее? Интересно, проводил ли он долгие-долгие часы перед этой картинкой, завороженный, забросив все свои обязанности, пока коллеги не сослали его в маленький отпуск? Не звоните нам – мы сами вас наберем…

На дне той ямы было полно мусора. Луч тускнел, потому что батарейки сдавали, и я не мог быть уверен на сто процентов… но я заметил там, внизу, земляной ком. Как раз там, где темнота сгущалась. Ком размером с человека. Там, где должна была находиться «голова» – топкое углубление; и в нем блестит какой-то маленький предмет. Когда я посветил на него, он блеснул в ответ.

Более того, кажется, он мне моргнул.

6

Мне страсть как хотелось развернуться и рвануть домой, к пиву и мультикам; вместо этого я поехал в Пардон. Я был как мастодонт, все больше погружающийся в битумную яму.

Пардон оказался дохлым лесопромышленным городком в нескольких часах езды на северо-восток от Сан-Франциско – жертва расцвета экологического движения в конце 90-х. Горный район, зажатый между национальным парком и индейской резервацией. Сельская глушь, нищая до невозможности. Уйма плантаций марихуаны, никем даже не охраняемых, и заброшенных шахтерских поселков. Все это добро исполосовано несколькими тысячами миль лесовозных дорог, постепенно выводимых из строя подступающей лесополосой. Да, в такие места обычно наведываются, чтобы пропасть, на хрен, без вести.

Последние сто миль мой мозг был отключен.

Я его отключил, потому что устал думать о событиях в доме Ренфру. Устал думать о возможных последствиях. Меня посетила мысль, уже не в первый раз, что я провалился в кроличью нору – и в любой момент проснусь. К несчастью, я прихватил с собой парочку подозрительных фотографий, и они оставались неоспоримо странными. Если сюда же еще присовокупить снимки из архива Тедди – разве не напрашивается сама собой версия о том, что в деле замешаны сверхъестественные силы?

Вот почему я отключаю мозг, когда думаю о подобном.

Лучше сосредоточиться на насущных проблемах. Например, на том, что я тащусь в глушь на поиски человека, виденного только на старых вырезках и в дерганых кинокадрах хроники тридцатилетней давности. Скорее всего, этот человек – псих со справкой, раз уже столько лет владеет полной «Чередой Имаго». Знает ли он, где лежит окаменелый гоминид, или в курсе насчет того, как исчез вполне современный человек, – уже не суть важно. Если что-то и имеет значение, то только найти способ избавиться от кошмаров. А если Торнтон не сможет мне помочь? Лучше пока эту возможность не рассматривать. Я почти ощущал вкус холодного маслянистого ствола револьвера у себя во рту.

Я поставил проигрываться кассету Ренфру. Запись поврежденная, много непонятной тара-

барщины, много пропусков и лакун – щелчки, какие-то глубоководные всхлипывания. В разборчивых фрагментах звучал мужской голос, читавший лекцию:

– …насыщение – естественная склонность. Можно потратить столетия, утоляя примитивные аппетиты, сея хаос среди врагов и так далее. Но что потом? Это зависит от личности. Думаю, очень немногие стремятся к статусу божества. Такое стремление потребовало бы колоссального воображения, решимости… ресурсов. Кормовая база стала бы большой проблемой. Трудно представить эти чудовищные аппетиты, столько свежей плоти… Нет, большинство удовольствуется праздным гедонизмом…

«Крайслер» взревел, карабкаясь в гору. Ночь побледнела, дождь выродился в мелкую серую морось. Большие холмы, большие деревья, все такое мокрое и туманное. Указатели становились реже, качество дорожного покрытия стремительно ухудшалось. Приходилось быть внимательным, чтобы не слететь в ущелье.

– …потребление разогнанного мозгового вещества – вот вам один из доказанных катализаторов. Погружение в протильный [90] источник

значительно эффективнее, хотя и бесконечно опаснее. Лучше такого избегать.

Смех слушателей. И – новая лакуна: запись затерялась в волнах шипения.

Я добрался до Пардона как раз к церковной службе, но в церковь не пошел – залил полный бак на заправке «Юнион 76» рядом с заброшенным лесопильным заводом, умылся и переоделся в тесной вонючей уборной. В винном магазине купил бутылку дешевого виски. Вот она, моя страховка от всех грядущих кошмаров. Потом я съел жирный завтрак в кафе «Крепкая сковородка». Официанткой – и, вполне возможно, владелицей заведения, – была проницательная русская женщина. В этих краях, как я выяснил, проживает много русских иммигрантов. Моя внешность ей не понравилась, но она подливала мне кофе и помалкивала, пока я смотрел в окно и обдумывал следующий шаг.

Смотреть особо было не на что: узкие улочки, сложенные из покосившихся каркасных домишек образца 1920-х годов. На уйме темных витрин – таблички «Аренда». По тротуарам бродило немного народу, в основном какие-то мужики с похмелья. Казалось, все здесь носят фланелевые рубашки и ездят на помятых пикапах. В большинстве грузовиков за кабиной красовались стойки для ружей.

Я спросил у русской хозяйки, где найти ночлег, и меня направили в мотель «Сосновый дол». Впрочем, ему бы скорее подошло название «Сосновый гроб». Мотель раскинулся на гравийной площадке на окраине города; северное крыло выгорело при недавнем пожаре, и его перегородили забором из оцинкованного профнастила. Моя машина у входа была единственной.

Пожилой мужчина без пары пальцев на правой руке взял у меня деньги и выдал ключ. На его засаленной бейсболке читалось: «ПАРДОНСКИЙ ЛЕСОПИЛЬНЫЙ ЗАВОД: ЗДЕСЬ РАБОТАЮТ ПАТРИОТЫ АМЕРИКИ!». Ради интереса я спросил, знает ли он что-нибудь об Ансельме Торнтоне или «Колонии Имаго», и получил в ответ стеклянный взгляд, после чего мужик трубно высморкался в носовой платок.

Стены номера 32 напоминали бумажные – такая же тонкость и слышимость. Кровать угрожающе скрипела. Клопов я не заметил; счел, что мне повезло, и сорвал пробку с виски. Я добрался почти до самого дна, прежде чем занавес милосердно опустился мне на глаза.

* * *

Муравьи.

Во сне я отправился на пикник с привлекательной женщиной, соединившей в себе черты сразу нескольких смутно мне знакомых; все – красивые распутницы, но не обделенные материнской аурой, то есть этакие Бетти Крокер [91], прошедшие современный редизайн. Женщина произносила слова, не имевшие веса, и они улетали прочь с ветерком, оставляя за собой шлейф пыльцы. Продукты были разложены на традиционном клетчатом пледе под цветущим деревом. Светило солнце, зеленела трава, синело небо, птички щебетали… все как полагается, кроме, конечно же, муравьев; я не замечал их до тех пор, пока женщина не поднесла к моим губам ломоть хлеба, и когда я открыл рот, чтобы принять этот дар, я увидел муравья, застрявшего в намазанном на ломоть меде. Увидел, как водится, слишком поздно; прожевал, проглотил, опустил взгляд – и увидел их повсюду на клетчатой скатерти. Все кишело ими. Я вздыбился разъяренным бегемотом и растоптал их всех, взбивая мелкие облачка пыли. Они гибли тысячами, жалуясь тонкими голосами, когда их творения обращались в ничто – их фургончики и караваны, их миниатюрные ипподромы и колизеи, их памятники и игрушечные небоскребы; эта мелочь рушилась, падала и погибала. Я запрокинул голову, чтобы изрыгнуть проклятие, и заметил, что солнце превратилось в точечное отверстие.

Оно открывалось, открывалось, открывалось…

Открылось.

Я уставился в потолок и осознал, что теперь сплю с широко открытыми, застывшими, остекленевшими глазами. Тени быстро скользили по обветшалым обоям номера 32, прочь от мутного сияния солнца, то и дело нырявшего за тучи. Термостат был выставлен на 36 градусов Цельсия – то есть сущая парилка. Я не помнил, чтобы просыпался и настраивал его. Я проспал восемнадцать часов. Восемнадцать! Это просто чудо, черт возьми! Я оделся, стараясь не смотреть в зеркало.

Дальнейшие мои действия могли развиваться сразу по нескольким сценариям, подчас – довольно хитроумным. Но хитрить мне не хотелось. Честно говоря, моя черепушка нынче напоминала горшочек с кашей.

Я показывал местным фотографию Тедди, и на нее наконец-то клюнул один механик на заправке. Он вспомнил, что Тедди был здесь в прошлый сентябрь:

– Здоровый мужик, да. На иномарке, проездом. На север, наверное, ехал, потому что спрашивал, где здесь Маленький Египет. Много проезжих тут. Это же туристы, им палец в рот не клади – дай полазать по шахтам. Только там уже ни хрена не осталось. Я ему тормоза проверил – на здешних дорогах тормоза вечно летят к черту. Он наличными расплатился.

Никаких сюрпризов. Пазл складывался.

Я быстро прошерстил поредевшую пачку наличных и отстегнул часть Роду, почтовому клерку, из-за изобилия прыщей на роже похожему на барсука. Он подобрел сразу, как только я сказал, что работаю на семью, считающую, что их дочь угодила в секту. О, этот потный тип с бакенбардами превратился в настоящего самаритянина, как только зеленые бумажки оказались у него в кармашке. Он выложил мне много всего – имена и описания людей, что регулярно забирали почту из ящика Торнтона. Самого Торнтона он никогда не видел, мало что о нем знал, да и знать не хотел. «Колония Имаго»? Это что вообще такое? У Торнтона, по словам Рода, побывало около сорока человек, хотя кто знает, может, и больше. Сложно их всех подсчитать – с учетом туристического сезона и наплыва посетителей весной. Они заняли какие-то шахты где-то в Маленьком Египте; держатся особняком. Они – мормоны, или типа того. Странные люди, но никто не слышал, чтобы они доставляли неприятности. Он дал мне посмотреть на топографическую карту. Из нее следовало, что Маленький Египет – это, по сути, изрядный кусок земли. Лагерь Торнтона мог находиться на любом из дюжины участков, разбросанных по всей территории. Я сунул Роду еще пятьдесят баксов и попросил помалкивать о нашем разговоре.

Удовлетворенный, я удалился назад в кафе «Крепкая сковородка», откуда открывался беспрепятственный вид на почту; устроился поудобнее и стал ждать, когда объявятся мои хипповые друзья. Русская дама была на седьмом небе от счастья.

Люди Торнтона прибыли только в четверг. Двое здоровенных мужиков в шинелях; они разъезжали по городу на громыхающем двухтонном грузовике с брезентовым верхом. Это была самая настоящая армейская машина, способная катать по самому лютому бездорожью. Звезда армии США была забрызгана грязью.

Я сверился со своим списком. Один из торнтоновцев, рыжий детина, не фигурировал в нем. Другой – среднего роста, с вмятиной на лбу, каменным взором и длинной бородой на зависть самому Фиделю Кастро, – сразу распознался как Рой Фулчер. В жизни этот тип был еще крупнее и уродливее, чем на снимках. Надо же, он все еще играл роль приспешника Торнтона – даже в новом веке. Верный, как пес. Очень мило.

Если кто-то из местных и намекнул им, что я расспрашивал об их хозяйстве, вида они не подали. Они хладнокровно закупали припасы, пока я маячил на заднем плане. К вечеру Фулчер направил грузовик на север, и тот с грохотом укатил, нагруженный сухим пайком, горючим и почтой. Я последовал за ним.

В конце концов грузовик свернул на гравийную дорогу. Прошитый пулями указатель гласил: «ПОВОРОТ К МАЛЕНЬКОМУ ЕГИПТУ». Металлический столб был согнут чуть ли не пополам – жертва неизвестного акта насилия. Края явно суровые; пятна твердого, как бетон, снега поблескивали под чахлыми деревьями. Через несколько миль гравийная дорога обернулась грунтовым большаком, чьи колдобины оказались слишком глубоки для моего «крайслера». Я съехал на обочину, перекинул через плечо рюкзак, купленный в магазине уцененных товаров в Пардоне, и пошел пешком, осторожно выбирая дорогу, пока сумерки не стали мшистыми, а звезды не засверкали, как противогусеничные шипы. Воздух остывал, туман окутывал ветви и колючие кусты.

Склон становился все круче, быстро истощая мои силы. Спина ныла от напряжения. На всякий случай я принял почти весь аспирин, что у меня остался. Я делал частые привалы, отдыхал. На развилке тропы я врубал фонарь, чтобы посмотреть на свежие следы от шин. Ориентироваться было легко – все равно что идти за бульдозером в гору. Я быстро выключал свет, стараясь оставаться незамеченным, и продолжал медленно продвигаться вперед.

Проверив время, чтобы оценить пройденное расстояние, я обнаружил, что часы встали ровно на 6:32 вечера. Позже, когда ноги окончательно отказались меня нести, я рухнул под раскидистой сосной. Облака затянули небо, скрыв звезды.

7

Серый свет наливался, проясняясь; вокруг проступили скалы и кустарник. Ландшафт припорошило снежком в два дюйма глубиной – как лицо покойника.

Спину мне свело. Болело основательно. Как сука, сказал бы мой папаша. Аспирин кончился, виски – тоже. Подъем тела с земли представлялся непосильной задачей. Но как-то я все же поднялся. Перед глазами плясали черные точки, целые моря «чаинок»; летали туда-сюда кометы с серебристыми хвостами. Я поднялся со всхлипом, как бык, влекомый на бойню. У одного особо неказистого деревца я остановился отлить – и обоссал себе мыски ботинок. Тошнота пустила гулять по всему моему телу мелкую дрожь. Мне срочно нужно было опохмелиться.

Дорога уходила вверх витками серпантина. Снег растаял, обратившись в бурую грязь. Я ковылял по обочине, обходя топкие места, но ноги все равно промочил; хватался, чтобы не упасть, за торчащие из земли корни и острые выступы скал. Какая-то птица бранила меня с вышины.

Поднявшись на седловину между холмов, я увидел склон горы в четверти мили. Под скалами ютились лачуги; капель с их ржавых крыш расцвечивала оранжевым цветом снег. Грузовик Фулчера стоял припаркованным рядом с двумя помятыми джипами возле сборно-щитового ангара. Над лагерем мертво парил дымок от нескольких труб. В загоне теснилась кучка грязных хрюшек. Только они во всем пейзаже и двигались.

Мой взгляд упал на три силуэта дальше по склону; они были слишком далеко, чтобы разглядеть подробности. Какие-то каменные столбы, пилоны? Едва заметив их, я небывало встревожился и отвел взгляд. Благоразумие велело мне бежать отсюда. Внутренний голос увещевал: здесь чертовски опасно! Я похлопал по тяжелому револьверу в кармане, и умник затих.

Сделав глубокий вдох, я посетовал на отсутствие бинокля. Ухватившись за ветви кустарника, я начал обходить местность, двигаясь на северо-запад. По мере приближения к загадочным сооружениям, я осознал, что множество их, около дюжины, высится хаотично среди камней. Над вершинами этих конструкций, словно в жутком танце, кружили вороны, мерзко каркая. Необъяснимое чувство глубинной связи, будто что-то, известное мне с самых древних времен, пригвоздило меня к месту. Конструкции оказались сделанными из грубо обработанных бревен, вкопанных под разными углами, и представляли собой гигантские кресты, каждый – вдвое выше человеческого роста. На них были грубо вырезаны какие-то символы. Возможно, латынь? На самой отдаленной из композиций, у самой ее верхотуры, виднелось нечто, похожее на мешок, обмотанный лохмотьями.

– Марвин!

Я обернулся. Человек в развевающемся пончо шагал ко мне от лагеря. Он помахал мне, и я машинально помахал в ответ. Кусты, видимо, не так хорошо меня скрывали. Он шел быстро, этакая фигура в стоп-кадре на зернистой пленке. Дымка создавала эффект спагетти-вестерна – делала его то выше, то ниже, погружала лицо в тень.

– Мистер Торнтон? – сказал я, когда он остановился передо мной. Боже, он был высоким. Я и сам не коротышка, но мне пришлось задирать голову.

– Добро пожаловать в Дворец любви и наслажденья меж вечных льдов и влажных сфер.[92] Рад, что вы добрались. Мы редко принимаем посетителей в зимний сезон. – У него был британский выговор, и он носил австралийскую широкополую шляпу, надвинутую на выступающие надбровья и весьма рептильного вида глаза. Торнтон был донельзя несуразен – пузатый и широкий в бедрах, но притом долговязый и мускулистый. Объевшийся хищник. Его огромные руки висели плетьми. Тонкогубый рот грозил рассечь надвое широкое, желто-болезненное лицо. Он широко улыбнулся, предъявив частокол кривых, нечищенных зубов. – Оно уже в вас, я вижу. Тикают митохондриальные часики, распускается сверхновая форма жизни. Чудесно, чудесно.

Я уставился на него и решил, что он уж больно прыткий для семидесятипятилетнего старпера. Его движения отличались мощью и скоростью. Гладкая, совсем как у манекена, плоть Торнтона лучилась молодым теплом.

– Кто сказал вам, что я еду? – Я подозревал, что кто-то из галереи Уэстона позвонил и сообщил новость. Здесь вообще есть телефоны?

Торнтон помедлил, словно действительно собирался ответить на вопрос.

– Пойдемте обратно в дом. Здесь земля ненадежная.

– Ненадежная? В каком смысле?

– Не все шахты как следует запечатаны. Тут повсюду дыры. Время от времени кто-то пропадает – суются сюда в поисках ископаемых или золота и… ну, порой одного неверного шага достаточно. Обычно это подростки. Или туристы.

Я кивнул в идиотском молчании, борясь с инстинктами – мой мозг сорил какофонией призрачных призывов: стукнуть этого типа по голове, пока мы далеко от его предполагаемой орды приспешников, поставить на колени, приставить ствол к подбородку и выбить ответы на ворох насущных вопросов – каково, а? Я вспомнил комковатую тень на дне ямы Ренфру, как она содрогалась и тряслась, и моя рука уже скользнула в карман…

– Как там, кстати, Джейкоб? – Торнтон уже повернулся спиной. Может, он ухмылялся. Его сухой, викторианский акцент вибрировал, переходя в старушечий фальцет.

– Джейкоб. – В этой пустынной долине, казалось, темнело с каждой секундой.

– Парень, пославший вас переломать мне ноги и все такое. Он скучает по дяде. Шучу, шучу. А вы скучаете по Тедди? А кто-нибудь вообще по нему скучает? Ну, так, хотя бы из чувства приличия…

– Вы знаете Джейкоба?

– Не особо. Мы с его дядей когда-то дружили. Тедди обитал на периферии моего круга. У меня не сложилось впечатления, что он говорил обо мне с кем-то… непосвященным. Да и Джейкоб не подошел бы для моих целей.

– Я здесь, чтобы выяснить, что случилось с Тедди.

– В самом деле? А я думал, вы пришли из-за «Череды».

– Понимаете, я застрял на теории о курице и яйце. Возьму, что дадут. Так что можете начать выкладывать.

– Тедди пропал. Несчастный случай на лодке, разве нет?

– После того, как побывал у вас.

– Тедди был большим мальчиком. Достаточно большим для нас обоих. Уберите руку с пистолета, Марвин. Причините мне вред – и никогда не получите то, зачем пришли.

Мои легкие горели.

– У меня нет никаких поводов причинять вам вред. Что это за подозрительность?

– Есть такие люди, кому и повода не требуется. Вы это умеете – причинять боль. Вы – пес. Я все о вас знаю, Марвин. Я чую злобу, кипящую в вашей крови. Вижу всю кровь на ваших руках. Я спрашиваю: вы хотите крови от меня – или знаний? Здесь дорога раздваивается – так что делайте выбор.

– Я хочу знать о фотографиях. Мне нужно понять, что со мной происходит. – Я сказал это просто, даже смиренно, и убрал руку от револьвера.

– Это происходит не только с вами. Это происходит со всеми, повсюду. Вы всего лишь настроились на правильную частоту, вот и вся разница. – Торнтон повернул свою неказисто-непропорционально большую голову, чтобы взглянуть на меня, даже не поведя плечом. Его лицо отличалось молочной бледностью. Все его мышцы были излишне подвижны – одна только ухмылка наводила на мысли о серпах, полумесяцах и рогах.

– Давайте прогуляемся – перекусим, поболтаем. Я покажу вам свою галерею. Это, вы уж поверьте, удивительная галерея. Я покажу вам «Имаго». Вам понравится, Марвин. Вы снова будете спать. Спать без кошмаров. – Он зашагал, еще не договорив, поманив меня небрежным движением руки. Его брезентовое пончо струилось следом, словно сложенные за спиной крылья.

Я последовал за ним на деревянных ногах. Вороны каркали нам вослед.

Прогнивший сборный ангар, казалось, пребывал в таком ветхом состоянии, что его пол слипся в монолит из обугленной древесины и комков грязи. Арка в задней части здания зияла в темноту. С балок свисали истлевшие стяги, явно не современные; они тревожно колыхались, проецируя дрожащие тени на длинный стол. Там я, словно в трансе, пережевывал свой бутерброд с ветчиной, запивая его прокисшим пивом, поданным мне Роем Фулчером. Торнтон, оставив меня под присмотром Фулчера, покинул ангар, уверив, что вскоре вернется.

Фулчер наблюдал, как я ем. Обличьем своим он напоминал лиса. Редкая бороденка, обрамлявшая его рот, сплошь порыжела из-за никотина. От него разило за версту. Невдалеке группка местных поселенцев увлеченно играла в настольный теннис. Они бросали на нас насмешливые взгляды и даже позволяли себе коварные недобрые смешки. Их было шестеро – четверо мужчин и две женщины, чей возраст было сложно определить. Тощие, немытые, изможденные.

Еще несколько человек прошли мимо, волоча ноги. Создавалось впечатление, будто это ожившие мертвецы, но с искорками веселья в глазах, самодовольно ухмыляющиеся.

Я осмелился взять слово:

– Вот вопрос на миллион: где зарыт пещерный человек?

– Пещерный человек? Не думаю, что тут есть какой-то пещерный человек. – Акцент Фулчера был простонародным, гнусавым, отдававшим угольным забоем и прокопченными лачугами.

– Столько хлопот – и никакого пещерного человека?

– Обидно, правда?

– Ничего, Джейкоб переживет, – сказал я. – Полагаю, вы не скажете мне, где Аммон сделал снимки для «Череды Имаго»? Если пещерного человека нет, никакого вреда от этого не будет.

Фулчер подался вперед.

– Возьмите ложку и выройте яму у себя в груди. Вот где он делал свои снимки.

Я отодвинул тарелку, вытер губы грязным полотенцем и уставился на него, долго и пристально. Потом сказал:

– Если не хотите говорить об Аммоне, так расскажите о вашем поселке. Мне нравится, что вы сделали с этим местом. Чем вы тут развлекаетесь? – У меня был талант читать людей, оценивать их с первого взгляда, отделять пастухов от овец. Ничего особенного; это базовый навык выживания – но сейчас он дал сбой. Эти люди сбивали меня с толку. Я в коммуне или в укрепленном лагере ополченцев? Это хиппи-культисты, левые анархисты или кто-то еще? Я пристально посмотрел на одного из самых нахальных игроков в настольный теннис – того рыжего, что был с Фулчером в городе. Фулчер называл его Клинтом. Перехватив мой взгляд, Клинт перестал ухмыляться и сосредоточился на игре. Походу, обычный парень.

– Вы и так знаете, чем, – сказал Фулчер.

– Ненавижу словесную эквилибристику, Рой. Она меня из себя выводит.

– Тогда спросите Ансельма.

– Я спрашиваю вас.

– Вы пришли к нам – один из Легиона, кого сюда привело оно. Все еще спрашиваете, какая у нас задача?

– Оно? Если речь о «Череде Имаго», то да, у меня полно вопросов.

– Ансельм ответит на них. Но всему свое время.

– Ну, Рой, проблема в том, что я вроде как туповат. Могу слушать одно и то же много раз подряд.

Выражение лица Фулчера ожесточилось.

– Вы не хотите прозреть. Ну так знайте – уже поздно. Все ваши выдумки, заблуждения и притворства скоро потеряют цену. Самообман разлетится вдребезги. Сомневаюсь, что это принесет хоть малейшую пользу. Вы ведь головорез.

– Такова жизнь. Меня никто не любит. Полагаю, вы могли бы обрисовать для меня суть картины в общих чертах. Сразить меня своим интеллектуальным превосходством.

– Ансельм покажет вам поистине космическую картину, мистер Кортес, – сообщил Рой, внезапно становясь учтивым и вежливым.

– А разве у вас, религиозных фанатиков, не принято разбрасывать брошюрки? Бьюсь об заклад, где-то в этом Тадж-Махале есть печатный станок. Наверняка у вас есть методичка для вербовки новобранцев? И стеклянные бусы? Я люблю бусы.

– Никаких брошюр и новобранцев. Это Колония Имаго. Религия здесь ни при чем.

– О, вот как? А что это за фальшивые римские распятия на дальних полях?

– Распятия? Они подлинные. Ансельм свез их сюда со всего мира.

Я попытался осмыслить эту концепцию. Суть ее ускользала от меня. Тогда я сказал:

– Да бросьте заливать. На хрена ему это?

– Очевидно, забавы ради. У Ансельма особые вкусы. Ему просто нравятся аспекты культурной старины.

– Ага, я слышал. И у него, кажется, пунктик насчет жуков; вроде как у его наставника. Похоже, обычная схема для безумцев. Имаго – это же насекомое, да?

– Это символ.

– О. А я думал, все упирается в жучков.

– Имаго – это не просто насекомое. Это последняя стадия развития насекомого, его высшее воплощение. Еще пива?

– Мне хватило. – Я кивнул в сторону турнира по настольному теннису. – Какая-то уж больно жидкая компашка у нас с вами, Рой… Мне говорили, вас тут человек сорок, если не полсотни.

– Сейчас куда меньше. Естественная текучка.

– Угу.

– Вы приехали в сезон сбора урожая, мистер Кортес. Вот чем мы здесь занимаемся в холодные месяцы. Остальные, те, кто еще здесь, заняты. Весной дела пойдут быстрее. Люди больше стремятся к просветлению в теплую погоду. Пилигримы, любители природы, все эти программисты в отпуске с женами и детишками – у нас тут кого только не бывает.

– А Торнтон что, ушел играть в надсмотрщика на плантации, а? Интересно, что вы тут собираете – мак? Опиум – главный экспорт Афганистана; спросите Талибан, во сколько им обошлась военная техника и счета за свет во дворцах. Климат здесь практически идеальный. Вы были бы миллионерами. У меня есть пара приятелей, могли бы вас быстро вписать, за малую долю…

Фулчер потер вмятину на лбу и улыбнулся.

– Какая чудесная ирония! Мы очень любим кайф. Тут вы меня подловили. Мак, да, это очень забавно… Я почти скучаю по тем денькам. Теперь только сигаретами балуюсь.

– Выкладывайте свою фишку.

– Эволюция.

– В смысле?

– Чего хотят люди? – Фулчер поднял грязную руку, останавливая мой ответ. – Чего люди на самом деле хотят – что заставило бы человека продать душу?

– Нажить здоровья, богатства и ума, – изрек я с легкой иронией. Легкой – потому что, когда я произносил эти слова из детского стишка [93], в костях у меня похолодело. Шестеренки у меня в голове предприняли новый оборот.

– Браво, мистер Кортес. Власть, мудрость, бессмертие. – Выражение лица Роя Фулчера изменилось. – Мы нашли кое-что, что дает нам… долголетие, по крайней мере. А с ним, с долголетием, приходит и все остальное.

– Источник вечной молодости? – Перед глазами замелькали образы из моих снов: где-то в недрах горного леса замшелый родник извергал черную воду, и сборища деревенщин в комбинезонах купались в вязком бассейне; костер, чащоба, завесь из невыделанных шкур, колышущихся на ветру; рогатый свирельщик. Я содрогнулся.

– Катализатор. Механизм, сжимающий эоны будущей человеческой эволюции. Хотя «будущее» – понятие относительное.

– Фотографии Аммона. – Все казалось очевидным, чертовски очевидным, только вот комната покачивалась, и я не мог понять, кто до сих пор играет на флейте. То есть, конечно же, на свирели – это все-таки не одно и то же. Высокая, тонкая, диссонирующая музыка скребла по моим мозгам. Но Фулчер игнорировал ее. Он раскраснелся, разгорячившись от желания просветить меня.

– «Череда Имаго» – это спусковой механизм. Если у вас есть нужные гены – возможно, вы уже выиграли в главную лотерею.

Я потер ухо; дудка пробуждала неприятных призраков, заставляла их вновь бормотать. Чудовищный гоминид открывал рот все шире, шире.

– Как эта херня работает?

– Сфотографируйте Бога, повесьте на стену и смотрите, кто ему поклонится. Ключ ко всему – правильная реакция, реакция узнавания. Не важно, что вы понимаете умом – значение имеет только то, что шевелится на клеточном уровне, что пробуждается, узнавая источник творения.

– Не говорите мне, что вы считаете пещерного человека Богом.

– Я же сказал, что нет никакого пещерного человека. Копайте глубже, мистер Кортес. Реальность лежит за поверхностью. Дело не в дьяволе в деталях. Дело в Боге.

– Ага! Вы все-таки кучка христианских культистов.

– Мы существуем отнюдь не для того, чтобы поклоняться непостижимому существу, очевидно, равнодушному к нашему раболепному обожанию.

– В таком случае, вообще непонятно, зачем нужен Бог.

– Скажите, вы не молитесь плутонию? Вы не поете гимны урану? Мы греемся в короне бесчувственного величия. Под его влиянием здесь мы пытаемся заложить фундамент нового города, новой цивилизации. Мы пионеры. Наш фронтир – великая пустошь между Альфой и Омегой.

– Вы превратитесь в существа из чистой энергии и мигрируете на Альфу Центавра?

– Как раз наоборот. Успешные животные организмы – это выносливые организмы. Ну а самые выносливые организмы чрезвычайно просты, донельзя эффективны. Скорпионы. Пауки. Рептилии. Мухи.

– Не забывайте тараканов. Они ведь унаследуют землю. – Я рассмеялся, закашлялся. Комната шаталась. – Значит, Торнтон – это у вас кто? Мессия, помогающий стать лучшим Имаго из возможных?

– Ансельм – Имаго. Мы – личинки. Мы – кормовая база.

– Я понял. Он совершает трансценденцию, а вам достаются объедки.

– Хорошо иметь цель в жизни. Быть неотъемлемой частью великого и ужасного цикла. – Фулчер покачал головой. – Как я служу ему, так он служил Аммону, а Аммон служил тому, кто был до него, и так цепь поклонения уходит в глубину времен, укрытую прахом. «Утоляя аватар Силы, они исполняют свой плотский договор. Лакая из сосцов Возвышенного, всяк достойный да обретет свою награду». Так сказано в книге, куда более древней, чем Библия. Для нас, выживших, все риски приемлемы, если нужно преобразить себя по образу Силы.

– Я смотрю, пастор Джонс снова в деле? Передайте мне виноградный «Кул-Эйд» [94].

– Это у вас так истерика проявляется?

– Это у меня так проявляется отставание от вашего поезда. – Я перевел дыхание. – Интересно, однако, что делает человек, достигнув вершины лестницы? Живет в пещере и сочиняет эпическую поэзию? Отгадывает загадки? Берет меч и идет разорять Рим?

– Калигула, вообще-то, был одним из нас.

Я не знал, что на это сказать. Я продолжил:

– Ну так что же?

– Базовым организмам потребны базовые удовольствия.

– Базовые удовольствия? – Холодок взялся за руки с головокружением – и пустился в шотландскую джигу внутри меня. Я был как полая статуэтка в этой огромной комнате.

– Пропитание и совокупление. Вот к чему сводится хорошая жизнь, друг мой. Жрать и трахать. Кого хочешь, что хочешь, когда хочешь.

Рот гоминида открывался, открывался…

– Власть народу. – У меня заплетался язык. Почему у меня заплетается язык?

– Готовы идти? – Фулчер встал, все еще улыбаясь сквозь свалявшуюся рыжую бороду курильщика. Мы прошли через высокую арку. Он слегка сжал мой локоть, поддерживая. Одно пиво – и я пьян, как матрос на третий день увольнения на берег. Коридор расширялся в лучших традициях Эшера [95], телескопически убегая в бесконечную тень. Там и тут висели рваные гобелены, обезображенные статуи, под ногами пружинил хорошо утоптанный ковер с астрологическими узорами. Коридор разветвлялся раз за разом у величественных арок, замаранных вековой копотью. На одном из ответвлений на темной цепи висела керосиновая лампа. За массивной железной дверью свирель визжала, затихала, снова визжала. Хриплые крики первобытного полового акта, изможденные рыдания, смех, аплодисменты. Снимки, показанные мне миссис Чин, снова встали перед глазами.

– Мы в галерее, – торжественно объявил Фулчер.

Я узнал исходивший от него мускус, наконец-то. В один ужасный момент я подумал, что мы пройдем через ту дверь. Но мы продолжили путь по другому коридору.

Фулчер привел меня в грязную камеру, освещенную единственной грязной лампочкой в клетке под потолком. В комнате не было окон, и она была пуста, за исключением большого стула из дерева и железа. Стул был оснащен ремнями для рук и кандалами для ног, артефакт времен испанской инквизиции. Нетрудно было представить падших епископов и еретиков-дворян вопящими в его объятиях.

– Пожалуйста, устройтесь поудобнее. – Фулчер подтолкнул меня.

Я рухнул в странное кресло с головой тяжелой, как таран. Я смотрел, как он достает мерзкого вида нож и с хирургической точностью срезает с меня одежду. Когда он наткнулся на револьвер, то вынул патроны из барабана и, не говоря ни слова, засунул оружие за пояс. Он затянул ремни на моих руках и ногах; его пальцы светились, оставляя шлейфы в воздухе, когда регулировали пряжки и ремни. Казалось, у него выросли лишние руки. Я мог только таращиться на этот фантом; я чувствовал себя совершенно послушным.

– Ничего себе, Рой. Что было в моем пиве?

– Вы проглотили несколько сотен миллиграммов синтетического мескалина – достаточно, чтобы запустить носорога на орбиту.

– Нарушение этикета, да еще и на первом свидании. Я думал, вы завязали с дурью.

– Я балуюсь производственной стороной вопроса. Честно говоря, эта метафизическая чушь о том, что галлюциногены положительно влияют на восприятие, – это истории в пользу бедных. Хаксли со своими «Вратами восприятия» – тот еще идиот. – Фулчер отступил на шаг, оглядел свою работу. Удовлетворенно кивнул, стал сворачивать себе самокрутку. Ярко вспыхнул желтый огонек зажигалки; свет упал на лицо Роя, превратив его в харю дьявола. – Ну а вы… вы все-таки особенный. Вы видели «Альфу» и «Бету». Как сказал бы в таком случае мой папаша: «Ходи и оглядывайся, парень, ходи и оглядывайся». – Образ Роя Фулчера расплывался по краям. С каждой затяжкой огонек его сигареты разгорался ярче, становясь красной болячкой на поверхности Юпитера.

Я заметил, что стены были металлическими. По ним вились завитки, зияли ямки и выбоины. Потек конденсат. Из дыма ткались демоны и девушки. Теперь эти стены – будто гобелены на стенах чертога в дьявольском чистилище.

Свирель снова начала завывать, и Торнтон вошел в комнату поступью пришедшего на зов человека. Он толкал перед собой больничную тележку с куполообразной крышкой. Крышка была рифленой, с облупившейся серебристой краской. Бордовый отпечаток ладони размазался по ее изгибу.

– Что-то мне это не нравится, – сказал я.

Торнтон был деловит. Он достал машинку для стрижки волос и частично обрил мою голову налысо. Он вдавил большой палец в сонную артерию и фломастером наметил вены на черепе; по-отечески щипнул меня за нос, после чего сбросил пальто и закатал рукава до локтей. Его кожа блестела, как коралл, отбрасывая слабые блики на стены и потолок. Косяки призрачных рыб разбегались вверху, перестраивались и уплывали в бездну; автострада с бесконечным потоком машин петляла у меня под ногами; она пульсировала и проваливалась в траншею невообразимой глубины.

Я смотрел, как Торнтон достает с подноса неуклюжую конструкцию из зажимов и винтов; колпак для дурачка с воротником. Судя по бурым пятнам, его не чистили после использования. Я хотел закричать, когда он нахлобучил его мне на голову и шею и затянул шурупы в пазах отверткой. Хотел закричать, но только вздохнул.

Рой Фулчер затушил сигарету, достал цифровую камеру размером с ладонь и навел на меня. Он показал Торнтону большой палец.

Торнтон выбрал скальпель из инструментов на подносе, взвесил его в руке.

– Тедди был мне другом – я никогда не использовал бы его как кормовую базу, но и не мог поставить его на путь к Олимпу. В лодке мало места, понимаете. Слабый, генетически ущербный, но славный малый. Сущий джентльмен. Представьте мое разочарование, когда он появился на моем пороге прошлой осенью. Мало того что этот старый козел «Параллакс Альфа» купил, так он еще и видел «Бету». Он требовал показать ему «Имаго». Как будто я мог просто щелкнуть пальцами – и показать. Он не слушал доводов разума, не хотел уезжать домой и тихо разваливаться на части, как хороший мальчик. Так что я просветил его. Все, что после, уже не в моей власти. Теперь – ваша очередь. – Он полоснул меня по лбу и отогнул провисший лоскут кожи. Фулчер закрепил его пластырем.

– Что? – только и смог сказать я. – Что?

Торнтон поднял циркулярную пилу с маслянистой деревянной рукоятью, присоединил ее к гнезду в моем наголовнике.

– Трепанация. Древний метод открытия так называемого Третьего Глаза. Довольно грубый; Аммон научил меня этому, а его научило одно полинезийское племя – он тоже не был хирургом. Он проделал это на себе в опиумном притоне в Бангкоке зазубренным ножом и штопором, пока обдолбанная шлюха держала ему зеркало. К счастью, для этой процедуры медицинский опыт не требуется.

Вмятина на лбу Фулчера притягивала мой взгляд. Я еще разок вздохнул, опечаленный мудростью, приобретенной слишком поздно.

Торнтон дружески похлопал меня по плечу. Его рука задержалась на мне, практически приласкала.

– Не волнуйтесь, это не лоботомия. Вы хотели узреть Имаго – вот способ. До чего же вы необычный экземпляр, Марвин, мой мальчик! Ваше преображение станет прелестным триумфом – такого я не вкушал годами. Я непременно отложу вашу реинтеграцию на долгие восхитительные часы. Я получу компенсацию за вашу дерзость.

– Мистер Торнтон, – выдохнул я, дрожа от усилия, закатывая глаза, чтобы встретиться с его взглядом. – Миссис Чин сказала, ледник надвигается. Мне это снится каждую ночь; мухи жужжат в мозгу. Это убивает меня. Вот зачем я пришел.

Торнтон кивнул.

– Конечно. Я видел это тысячу раз. Каждый, кто заползал в мое логово, хотел удовлетворить то или иное желание. Что удовлетворит вас, лакомый кусочек? Знание? Понимание? – Он зевнул. – Были бы вы рады выяснить, что есть только один Бог, и что все исходит от Него? Существование бесконечно просто, Марвин – клетки внутри клеток, сны внутри снов, от расплавленного перста всемогущего Бога до усика таракана, на нашей с вами частоте и на каждой из миллиарда последующих. Так все и продолжается, пока цепь не совершит свой оборот вокруг ядра протеичной [96] реальности, где обитает разум невероятной мощи… правда, стреноженный, запечатанный в персональный гравитационный колодец. Познание, увы, не цветет в этой безграничной трясине, космическом хранилище информации. Молния Небес низводится до вялых импульсов, что спирально расползаются наружу, ища удовлетворения осмотически и через посредников. Мы все – мешки с нервами и электролитами, хрупкие и слабые, и мы разлагаемся так быстро. В этом и есть цель, самый хитрый замысел. Наш опыт легко усваивается, чтобы служить биологическому императиву слепой, огромной губки. Вас радует такое откровение? Хотите еще?

В кольце зубьев пилы блеснул шип. Торнтон небрежно вдавил этот шип мне в череп, вогнал несколькими ударами резинового молотка. Он приблизил губы к моему уху. Дыхание этого чудовища отдавало медью.

– Пророки возвещают, что конец близок. Я прошепчу вам то, чего они не знают: мир кончился сегодня утром, пока вы спали, полузамерзший на склоне горы. Он кончился эоны назад, прежде чем ваш папаша впрыснул свой генетический материал в вашу мамашу. Он кончится завтра, как кончается каждый день, в то же время, на той же стадии. – Он начал крутить рукоятку.

Вслушиваясь в ритмичное жужжание металла о кость, я был благодарен, что мескалин заморозил мои нервные окончания. Торнтон делился, как клетка, делился раз за разом, пока не заполнил своими двойниками всю комнату. Пробковые шлемы, цилиндры, арктические куртки, хаки, деловые костюмы – каждый клон приодет для особого случая, каждый движим отдельным опытом, но все они улыбались с огромным удовольствием, крутя рукоятку, крутя рукоятку, крутя рукоятку. Их лица сползали – будто тесто вздувалось и лопалось. Под ним было что-то сырое, влажное и темное.

Я мельком увидел лицо будущего – и не смог постичь его формы. Кровь заливала глаза. Свирель рыдала, как сумасшедшая.

8

Мир гибнет каждый день.

Представьте меня, идущего по каменистому саду под низко склоненными ветвями цветущей сакуры. Я люблю камни, и здесь их так много, тяжелых, разбросанных повсюду; оливково-бородатых, вросших в жесткий дерн. Голос Бога отдается эхом, как из гигантского граммофонного рупора, но сходит он мягко со свинцовой пластинки неба, и это не Бог, это Торнтон направляет процесс, вгоняет мне в череп бурав, пока играет музыка. Ну и пусть – об этом ведь можно не думать, можно просто продолжать идти к насыпи вдали…

Никакого Торнтона, бурава, музыки; только Бог, сад и я. Где Бог? Везде, но особенно в земле, в темной, теплой земле, что открывается, как вход в пещеру на склоне холма. Бог зовет из холма голосами трущихся камней и журчащей воды.

Я иду к пещере. Падает изморось, застывшая между жжением и ледяным холодом – точно так же, как застыл некогда я. И это даже не настоящая изморось. Вихрь падающих образов, миллион осколков, отколотых от огромного седого зеркала. Вот я, и я, и я, миллион раз я, разбитый, тающий…

Я иду через Божий каменистый сад, топчу свои собственные воплощения…

* * *

На стене мерцали водянистые изображения. Домашнее кино с приглушенным звуком. Рваное, так как оператор все время поправлял кадр, чтобы заглянуть через плечо высокой фигуры, возившейся с третьим человеком в ужасном кресле – в кресле, где был я. Жертвой, впрочем, был не я – зеркало отражало ложный образ. И это было не совсем кино в строгом смысле; я не заметил ни камеры, ни отверстия проектора. Значит, опять глюки.

Лицо Тедди было заключено в конический шлем. Его ноги скребли по полу и гремели кандалами. Торнтон заслонял весь обзор, локоть ходил вверх-вниз с наработанной за годы легкостью фермерской женушки, сбивающей масло. Где-то кто-то приглушенно смеялся – колко, будто грыз грецкие орехи.

Изображение погасло, но приглушенные звуки продолжались.

Клаустрофобия душила меня. Я все еще был пристегнут к креслу, шлем сжимал мою бедную голову. Голову со свежепроделанной в ней дыркой. Правый глаз залила запекшаяся кровь, и он ничего не видел. Озноб сотрясал меня. Сколько времени прошло? Куда девались Фулчер и Торнтон? Показали ли они мне «Имаго», как обещали? Моя память отказывалась отвечать.

Когда ко мне вернулась способность соображать, страх усилился. Они испортили мою одежду, забрали вещи, пытали меня. Они убьют меня. Но не этого я боялся больше всего – меня пугало все то, что могло предшествовать моему убийству.

Стена засветилась новыми образами. Сперматозоиды извивались на ней, охочие до жизни и быстрые. Оса жалила тарантула раз за разом, вонзая жало все глубже – походило на противоестественное межвидовое совокупление. Мастифы набрасывались на бьющегося оленя, повисали на его рогах, как елочные игрушки. Огненные муравьи кишмя кишели на тыкве, наполовину зарытой в пустынную землю.

Фулчер проплыл сквозь дверь, за ним по пятам – Клинт. Я оставался неподвижным, пока Фулчер бегло осматривал меня; посветил ручным фонариком в мой здоровый глаз, проверил пульс. Он пробормотал что-то своему напарнику и начал отстегивать ремни. Клинт стоял в сторонке – возможно, страховал своего дружка на случай, если я вдруг, в полном согласии со своей агрессивной философией, захочу выяснить отношения. Но выглядел он при этом скучающим, рассеянным.

Я не шевелился, пока Фулчер не освободил

мои руки. Тут до меня дошло, что, кажется, мескалиновый приход меня отпустил – я больше не чувствовал себя тупым и послушным. У меня не имелось плана – разум выпал далеко за черту рационального. Я ткнул Фулчера в лицо – выпад вышел вялый, как у пьяницы. Он отмахнулся от меня. Я предпринял вторую, более настойчивую попытку; ухватил его за бороду, левую руку выбросил вперед, вцепился ему в шею. Фулчер попытался отцепить меня, мотнул головой. У него ничего не вышло, и он в отчаянии уперся ботинком в кресло, попытался оттолкнуться. Его спина выгнулась и перекосилась.

Призрачный паук взгромоздился на жука – и оба сцепились не на жизнь, а на смерть.

Становясь сильнее, целеустремленнее, я рванул его к себе на колени, вырвав большой клок из бороды – но это были еще цветочки. Я сдавил ему горло, и позвонки захрустели; так бывает, когда берешь тяжелого лосося за хвост – гравитация берет свое.

Клинт попытался оттащить Фулчера – он походил на спасателя, вытаскивающего из объятий зыбучего песка незадачливого парня. Не преуспев в этом, Клинт схватил отвертку и ударил меня ею под ребра. Едва ли это меня уязвило – ребра мои успел покрыть солидный слой жира и соединительной ткани. Ударь по говяжьей туше, висящей на крюке, – и глянь, что из этого выйдет, Клин, дубина этакая.

Грузовик мчался наперерез по странному полю, изрытому дырами. Машина виляла и дергалась, клюнула носом в самую большую дыру из всех…

Я уронил Фулчера и, шатаясь, поднялся с кресла. Клинт вонзил отвертку мне в плечо. Я рассмеялся; было почти приятно. Я надавил ему ладонью на лицо, сжал со всей силы. Он укусил меня, по руке побежала густая красная струйка. Потом захрипел, стал захлебываться – меж моих пальцев запузырилась пена. Привстав на цыпочки, я оттащил Клинта к стене и несколько раз приложил головой об опорную балку. Бумс, бумс, бумс, прямо как в мультиках – брызги в стиле Джексона Поллока ложились на деревянный брус. Я остановился, когда кости лица рыжего дурня обмякли и утонули в общем месиве его черепа.

Я возился с винтами своего шлема, но бросил это безнадежное дело. Покинув камеру, я побрел по коридору, ведя одной рукой по шершавым стенам. Люди встречались мне, шли мимо, не узнавая и не интересуясь. Эти люди были моими версиями. Я видел себя молодого, в гавайской рубашке и с девушкой под руку; себя в похоронном костюме и с обрезом в руке; еще одного себя, бледного и в синяках, с подушкой-бубликом на шее, сгорбившегося и с костылями под мышками; еще себя – седого, мертвецки пьяного, с диким, направленным в пустоту взглядом. Увидел я и другие свои версии – слишком много других версий, прущих на меня так быстро, что глаза начали болеть. Они текли вокруг меня, сталкивались, исчезали в глубоком, бездонном горле коридора, и в какой-то момент этот парад вероятностей, слава богу, прекратился.

В недрах «Дворца любви и наслажденья» что-то сместилось – какая-то здешняя, все и вся уравновешивающая ось. Тяжелая дверь распахнулась настежь, и хор воплей проклятых душ разнесся эхом по коридорам. Мышцы между лопатками напряглись. Я прибавил шагу.

Главная зона была пуста, если не считать женщины, сметавшей золу с бочки-печки, и крепкого мужчины в слишком свободном исподнем, ужинавшего за столом. Женщина, хоть и кинула на меня лишенный эмоций взгляд, не стала отвлекаться от своей работы, двигаясь, точно заводная кукла. Мужчина отложил ложку, раздумывая, стоит ли бросать мне вызов. Он так и не решился. Я, шатаясь, выбрался наружу, окровавленный и голый, как в день рождения. Ледяной ветер трепал мою макушку, заставлял рану отдаваться мигренью. Но, наверное, об этом мне сейчас стоило заботиться в последнюю очередь.

Парень покрепче меня поджег бы бочки с соляркой и взорвал бы этот рассадник зла к чертовой матери. Голливудское решение. Но я, не будучи героем боевика, потопал в сторону машин.

Сумерки окутывали долину коконом. Небо – гладкое, как опал. Багровая жилка гневно пульсировала на горизонте – солнце, растянувшееся до предела. Облака неслись откуда-то из невидимых далей, пролетали мимо с неестественной скоростью.

– Не уходи, – предостерег меня Торнтон. Может, шепотом, может, криком.

Я оглянулся.

Он заполнял дверной проем ангара – все отдалявшегося, уже совсем крошечного. Его многие «я» слились воедино, но все еще мерцали из-под кожи, готовые рвануться наружу. Его голос утратил властность – ослабевший, хрупкий, он несся через бездну, чтобы достичь меня.

– Ты открываешь двери, понятия не имея, куда они ведут. Это пустая трата таланта. Боже милостивый, до чего же пустая трата!

Я продолжал идти, прихрамывая.

– Марвин! – Горячий жгут ненависти и вожделения пульсировал в его затухающем голосе. – Передавай привет Тедди! – Он сжался до точки и исчез.

Флотилия грузовиков с брезентовым верхом мерцала на островке в море бархата. Они искажались и текли с пластичностью ртути: калейдоскоп, вращающийся вокруг оригинала. Я выбрал ближайший грузовик и втащил себя внутрь. Ключи болтались в замке зажигания. Шлем был слишком высок для кабины; пришлось вести, пригнув голову. Свежая кровь била мелким фонтанчиком из раны и застилала обзор.

Грузовик дергался и сопротивлялся, когда я переключал передачи, нажимал на газ и пускал его вперед по пересеченной местности. Одна дорога превратилась в три, потом в шесть. Я съехал с полосы – или, возможно, полоса исчезла. Невероятные трансформации меняли ландшафт, искажая мое хрупкое восприятие. Горы удваивались, утраивались, с ними проходили тысячелетние изменения. Один хребет стремительно вырывался вперед, потом округлялся и укорачивался, а другой, наоборот, становился выше и тоньше, увенчанный при этом зубчатой короной. И все это – за считанные секунды. Что и говорить, путешествие мне давалось тяжело.

Я нащупал рычажок зажигания фар как раз вовремя, чтобы осветить обрыв в десятке ярдов впереди. Стремительно расширяющуюся пасть. Я резко затормозил. В кабине воняло жженой резиной. Раздался такой звук, будто консервная банка продавилась под ботинком. Грузовик вильнул, замер на краю и рухнул вниз, уткнувшись носом в землю. Я, не споря с судьбой, вяло перекувыркнулся сквозь лобовое стекло.

К несчастью, я не потерял сознание. Меня изрядно помотало; кости стали ломаться по старым трещинам. Наконец, чудовищной силы удар застопорил меня – я ощутил себя яйцом вкрутую, брошенным на пол пещеры. Хорошо хоть, что махина грузовика не ухнула на меня сверху – машина застряла в узкой расщелине. Двигатель взревел на мгновение, захлебнулся и заглох. Я смотрел вверх на медленно гаснущие фары, пока к телу возвращались остатки чувствительности. Казалось, прошли целые века. Когда я наконец встал на четвереньки, мир погрузился во тьму с багровыми прожилками. Что у меня сломано? Ну, определенно – ребра. И колено распухло так, что в нем отдавался каждый вдох. Возможно, какая-то кость в спине треснула; травма недостаточная, чтобы обездвижить меня, но выпрямиться полностью я не мог. Порезам и ссадинам на лице и руках не было числа. Но боль казалась незначительной, и это меня беспокоило. Почему она не колотит по мне молотом? Я приземлился в глубокий, мягкий мох, меня чуть не засыпало при ударе. Мох засасывал меня, покуда я карабкался к твердой почве.

Мрак не царствовал здесь безгранично. Бледный свет шел от влажных поверхностей, с низкого потолка и из потеющих скальных пор. Когда мои глаза попривыкли, я увидел, что мох покрывал все. Вонючая поросль заполняла расселины и трещины, служила убежищем для жуков и прочих тварей. Мокрая от вечной капели, она хлюпала меж пальцев ног, льнула к лодыжкам. Это была относительно небольшая пещера с единственным выходом, забитым обломками грузовика. Не шахта – моя интуиция была уверена в этом. И не нужно было быть гением, чтобы понять: выбраться отсюда невозможно. Я не мог поднять левую руку выше пояса.

Слабый писк свирели донесся откуда-то снизу. Может, это чей-то голос шепчет мое имя – теперь уж никак не узнать; я слишком жадно глотал воздух, и звук не повторился.

Расселина расколола заднюю стену пещеры надвое; за ней виднелось узкое отвесное жерло. Преодолев внутреннее сопротивление, я двинулся в ту сторону. Прохладный воздух становился теплее, и вскоре сделался влажным, как дыхание. Резкие запахи забили ноздри, глаза слезились. Постепенно проход расширился, открываясь в более просторную пещеру – в каменный зал поистине исполинских размеров. Либо свет усилился, либо глаза мои уже совсем смирились с мраком – ибо части пещеры соединились, как сошлась мозаика снимков оргии в альбоме миссис Чин.

И я увидел Имаго.

Вот он, рубеж Начала и Конца.

Сводов зала я не видел – виднелись лишь кончики гигантских сталактитов, и ничего более. Мох, и вот еще мох, сад, лес мха. Но был ли это мох? Я сомневался. Мох не дрожит, соприкасаясь с плотью, не сокращается, как мышца.

Стены блестели; они горели тем же светом, что и кожа Торнтона. Тени мира обитали в этих стенах. Самые знакомые мне поднимались из глубин, как пузырьки шампанского. Я миновал яхту Тедди по борту; ее очертания довольно хорошо просматривались – вопреки тому, что она была заключена в слизистый кокон. Далее в вышине завис целый гидроплан, частично скрытый мраком. Он висел, окаменелый, похожий на перевернутый крест. Я видел лица – череду жутких зрителей, рассевшихся по несметным ярусам адского амфитеатра. Я отвел взгляд, боясь увидеть, кто еще законсервирован в этом куполе из стеклянистого студня – потому что глубже, в складках породы, что не была породой, виднелись проблески Вещей Грядущих. Дома, луковичные купола и башенки, утопические горизонты, изящные арки мостов, тропические леса и зубчатые хребты – а глубже, еще глубже, – солнечные системы, обремененные планеты и увитые лозовидной скверной мертвые галактики, прогоревшие и остывшие звезды в бесконечной процессии.

Я поймал себя на том, что напеваю «This Is the End» [97] группы «Дорз». Стоя на разбитом склоне, я плакал, смеялся и напевал песенку про смерть. Мои мысли, наверное, нисколько не отличались от дум любого низшего примата, столкнувшегося с апокалиптическими силами. К ним я добавил: «Ах ты ж, черт тебя дери, Джейкоб! Засунь эту услугу себе в свою большую, дряблую задницу!» И: «Интересно, кормит ли Кэрол рыбок?»

Передо мной лежала граница пещеры; еще одна полупрозрачная стена. Эта зона была неуловимо иной, она вздувалась мутными рифами сомнительной материи – я представлял ее себе как куль свернутых органов, окаменелые ганглии какого-то библейского колосса. Мертвые корни змеились из бездны, кладущей конец всем безднам – из первобытного моря, отрыгнувшего всю жизнь. Мои уши заложило от внезапного перепада давления. Я уловил движение.

Я попытался бежать, но ноги меня не слушались, словно затекли, и мох сдвинулся под моими онемевшими ступнями, опрокинул меня навзничь. Я покатился вниз по склону – тот, как я понял, уходил в воронку или желоб. Все происходило мучительно медленно, но остановить свой вес, раз уж он пришел в движение, я не мог. Везде, где кожа соприкасалась со мхом, я терял чувствительность – этот мох, совершенно точно не бывший мхом, жалил меня мелкими шипами; жалил, как медуза. Мои ноги, спину, правую руку, затем левую, пока все ниже шеи не онемело.

Оказавшись на дне, словно повинуясь некой пространственной аномалии, я рухнул лицом вниз, распростершись на лекальном выступе стены. Порода поддалась, приобретая неясную, желеобразную консистенцию. Я начал медленно погружаться в нее. Несмотря на «моховую анестезию», здесь ощущался пронизывающий холод, резко контрастирующий с удушливой сыростью джунглей пещеры. Самая настоящая стужа.

Увязая глубже, я осознал: это не стена, а скорее мембрана, полупроницаемая оболочка. Поглощенный мутным, янтарным гелем, я ощутил, как чудовищное давление прессует тело, искажая черты лица. Попытавшись повернуть голову и избежать неминуемой асфиксии, издать пронзительный, звериный вопль одинокой твари, гибнущей в безлюдной пустыне, я заметил вдалеке мерцание, подобное огненному цветку. Затем последовала ослепительная сине-белая вспышка, стремительно расширяющаяся, безмерная, и тут же схлопнувшаяся. Я раскрыл рот, готовясь кричать…

Вторая вспышка вышла куда меньше, куда отдаленнее. Она угасла быстро.

Не знаю, была ли третья.

Содержание

Благодарности (перевод Григория Шокина) 7

Старушка Вирджиния (перевод Григория Шокина) 8

Шива, отверзи око (перевод Григория Шокина) 51

Исхождение Черного Ленивца

(перевод Григория Шокина) 78

Бульдозер (перевод Марии Савиной-Баблоян) 196

Хоботок (перевод Григория Шокина) 254

Галлюцигения (перевод Григория Шокина) 299

Параллакс (перевод Григория Шокина) 426

Королевский зоопарк закрыт

(перевод Григория Шокина) 479

Час Циклопа (перевод Григория Шокина) 505

Череда Имаго (перевод Григория Шокина) 528

Б25

Баррон, Лэрд.

Череда Имаго и другие истории: [рассказы] / Лэрд Баррон; перевод с английского Григория Шокина, Марии Савиной-Баблоян. – Москва: Издательство АСТ: Астрель-СПб, 2026.– 640 с. – (Мастера ужасов).

ISBN 978-5-17-178650-2

Это легендарный сборник Лэрда Баррона, который в свое время произвел настоящую сенсацию в американском хорроре. Это истории о космическом ужасе, о существах, что обитают за пределами нашей Вселенной, но незримо, а порой и вполне явственно присутствуют в повседневности. Частный детектив получает задание выяснить историю таинственной серии фотографий, на которых, возможно, запечатлено нечто внеземное. В ходе правительственного эксперимента по исследованию паранормального военные сталкиваются с настоящим кошмаром. Агент Пинкертона в 1930-х годах гонится за серийным убийцей, но сталкивается с чем-то куда более зловещим. Местный бизнесмен после странного несчастного случая на заброшенной ферме пытается выяснить ее историю, еще не зная, в какую бездну заведет его любопытство. Это истории о разрушающейся реальности, в трещины которой проникает невыразимый ужас. Здесь хаос может подстерегать каждого, а наука – прорезать путь в пространства, чуждые человеку.