«Испанская, 17», – написала мне эсэмэс девушка из «Чердака».

Я проверил по Google Maps – район Саска Кэмпа. «Семнадцать, и все? Без номера квартиры? – думал я. – Значит, отдельный дом, не многоквартирный». Я включил панораму и оказался на улочке, выложенной шестиугольными бетонными плитами. Она выглядела настолько узкой, что, видимо, машины, разъезжаясь, должны были складывать зеркала. По обеим сторонам, отделенные от проезжей части до смешного узким тротуаром, тянулись металлические заборы. Элегантные ухоженные домики стояли рядами метрах в пяти от проезжей части. Краешек свободного пространства между фасадами и забором заполняли серебристые ели, тисы и альпийские сосны, настолько пышные, что я практически почувствовал плывущий от экрана аромат средиземноморского острова. Участок номер семнадцать, по крайней мере с фасадной стороны, заросшим не был. Расположенное на нем строение было центральной частью длинного таунхауса и выглядело так, будто крайние сегменты нажимали на него с обеих сторон, чтобы оно занимало как можно меньше места. От ажурных кованых ворот в полуподвальный гараж вела бетонная дорожка. Пол первого этажа находился в полутора метрах над уровнем участка, а в дом можно было войти через небольшое крыльцо, к которому вела крутая лестница справа от подъездной дорожки. Прямой кремовый фасад здания венчал декорированный карниз, который в центре переходил в изогнутый дугой козырек над небольшим балконом с эффектной балюстрадой. Так как за светлым аккуратным фасадом вряд ли скрывался слишком уж мрачный интерьер, сложно было предположить, что это дом, в который стыдно пригласить друзей.

В среду после уроков я сказал Яцеку, чтобы он возвращался домой один, потому что у меня были дела в городе. Он проворчал, что в последнее время со мной такое происходит все чаще, потом пожал плечами, нахохлился и пошел в метро. Когда он скрылся из виду, я поехал в центр, немного там пошатался, чтобы убить время. Наконец я сел в трамвай и пересек Вислу. В двухстах метрах от остановки блистал бело-красный Национальный стадион, на котором уже через три дня Роберт Левандовский с друзьями из «Баварии» будет сражаться с красным торнадо с реки Мерси, а мне предстояло увидеть это своими глазами с места 503 в секторе D20. Была только половина четвертого, Анка могла еще не вернуться из школы, поэтому я решил прогуляться вокруг стадиона, найти нужные входы, чтобы в субботу знать, что и как. «Gate four? This way», – мысленно отвечал я какому-нибудь болельщику из Ливерпуля. «Eingang Fünf? Dort». Не за что, господа, я же местный.

На Испанской улице я оказался в начале пятого. Фотографии с панорамы явно были неактуальными, потому что вместо бетонных плит на улице лежал ровнехонький асфальт. Свободнее, правда, от этого не стало, кроме того, тут и там красивые хвойные деревья выставляли за заборы острые ветки, вынуждая пешеходов уклоняться или сходить с тротуара. Дом под семнадцатым номером с момента, запечатленного агентами «Гугла», обзавелся двумя старомодными фонарями по обеим сторонам от входа и пеларгониями на полукруглом балконе. Я позвонил в звонок на калитке и вперил взгляд в дверную ручку на самом верху крутой лестницы. Чтобы справиться с нервами, я мысленно перебирал реплики, которые прозвучат после того, как двери откроются. «Фил, как здорово, что ты пришел!» А может: «Фил? Вот сюрприз!» Или: «Как ты меня нашел, Фил?» По мере того как убегали секунды и ускорялся мой пульс, из моих предчувствий испарялся оптимизм. «Фил? Что ты тут делаешь?» «Зачем ты сюда пришел?» «Я не хочу тебя видеть, Фил!» И тут дверная ручка опустилась. Я набрал воздуха, двери открылись, но то, что я увидел, было как удар обухом по голове.

Еще просматривая фотографии на панораме, я заметил одну деталь, которую решил вытеснить из сознания как случайное совпадение. На подъездной дорожке была припаркована бежевая «Шкода Октавия». Задний номер был старательно замазан, чтобы не выдавать частную информацию, но цвет и форма кузова вызвали у меня смутные ассоциации. Теперь, когда я ошарашенно замер у калитки на Испанской, связь между бежевой «Октавией» и мужчиной, глядящим на меня с высоты крыльца, мгновенно стала очевидной. На Петре Драбовском были цветные бермуды и свободная футболка с кенгуру и эму. В руках он держал тряпку, будто я оторвал его от уборки. Кажется, он меня не узнал, по крайней мере, он вел себя так, будто видит меня впервые.

– Слушаю вас, – произнес он сухо.

– Здравствуйте, – я поклонился. – А Анка дома?

– Нет. Дочка еще не вернулась. Я могу вам чем-то помочь? – его тон однозначно давал понять, что возможную помощь ему пришлось бы оказывать в урон более важным делам.

– Нет-нет. Наверное, я ошибся адресом. Извините, ше… – я прикусил язык, но было уже поздно.

Шеф наморщил брови, прищурил глаза, будто внезапно решил более внимательно меня рассмотреть, и даже спустился на две ступеньки ниже.

– А, это ты! – воскликнул он неожиданно дружественным тоном. – Иди, иди! Дочка говорила, что вы снова вместе работаете. Что-то случилось?

Шеф вернулся на крыльцо, потянулся рукой вглубь дома, и я услышал сигнал у калитки. Я вошел внутрь, колени у меня подгибались. Шеф ждал наверху лестницы, протянув руку.

– Ну привет, Филип. Филип, да? Я правильно помню? Входи, входи.

Дом был обставлен современно. Прихожая представляла собой часть гостиной, отгороженной стеной из бежевого клинкерного кирпича, в который было встроено огромное зеркало без рамы. В зеркале отражалась противоположная стена холла, а на ней вешалка в форме букв «В гостях хорошо, а дома лучше», из нижней части которых торчали крючки для одежды. Под «е» я заметил знакомую бирюзовую куртку, которая в это время года явно не использовалась. В большой комнате также главенствовал клинкерный кирпич, хотя бежевый цвет там и сям разбавляли другие оттенки. Одна стена, коричневая, или, как сказала бы моя мама, цвета какао, была основой для встроенного камина. На другой – ближе к кофейному цвету – висел огромный плазменный телевизор. Третья, почти белая, служила ширмой для лестницы, которая вела как к помещениям наверху, так и вниз, в гараж и, очевидно, подвал. Из мебели в комнате были два дивана, обитых кремовой кожей, стеклянный столик и торшеры с кучей причудливых щупалец. Другая часть гостиной представляла собой столовую, переходящую в кухню, в центре которой был расположен остров с мраморными столешницами.

– Садись, налить тебе чего-нибудь? – спросил Драбовский, указывая на диван, я вежливо поблагодарил.

– Может, колы? – он пропустил мой ответ мимо ушей. – Пиво, пожалуй, рановато, да?

Я стыдливо покраснел (действительно, рановато), на что он ответил, что всему свое время. Шеф принес из кухни колу, стаканы и банку соленых орешков. Поставил на столик и сел напротив меня.

– Я слышал от Анки, что ты отлично справляешься с австралийским проектом, – сказал он.

– Да так, – пробормотал я. – Просто помогаю.

– Не надо скромничать, – пожурил он меня, улыбаясь. – Анка говорила, без тебя бы ничего не вышло. А для нее это очень важно. Видимо, она хочет мне доказать, что справится без моей помощи, – он рассмеялся и добавил: – Знаешь, мы немного поругались после того, как она наворотила с этими средствами для похудения.

«Наворотила со средствами для похудения! – возмутился я про себя. – Ну и нервы у парня! Сначала он втягивает нас в какие-то подозрительные схемы, а потом у него к Анке претензии, что все сорвалось. Ясно! Тот еще папаша! Ничего странного, что она не слишком хотела о нем рассказывать». Впрочем, вслух я ничего не сказал, а на упоминание о ссоре растянул губы в искусственной улыбке.

– Орешек? – Драбовский подал мне банку, но я помотал головой, поэтому он угостился сам. – Знаешь, она немного сумасбродная, – продолжал он, будто хотел оправдаться. – Амбициозная, чертовка. Иногда чересчур. Сначала прыгает в бассейн, и только потом проверяет, есть ли в нем вода. – Это должно было быть осуждением, но в его интонации я слышал нежность.

Я посмотрел на часы на плеере под телевизором. Было почти пять. Я понятия не имел, сколько времени придется ждать, а кожаный диван становился все менее удобным. Тем временем Драбовский все больше расходился. Он перешел в режим монолога гордого родителя. Монолог такой, как я знал по своему опыту, всегда начинается с добродушных жалоб, а кончается замечательно бесстыдными историями из детства. Маленькая Анка, написавшая гостям в ботинки. Маленькая Анка проверила, что будет со швейцарскими часами, если их переехать машиной. Маленькая Анка отправила резюме на должность директора отдела продаж, и ей поверили.

– А она тебе рассказала, как вообще получила заказы на эти средства для похудения? – спросил разгорячившийся шеф.

Мои вытаращенные глаза и неудачная попытка выжать из себя хоть слово воодушевили его еще больше.

– Нет? – он рассмеялся, радуясь, что Анка не успела раскрыть шутку. – Ну, она выкинула такой номер, до сих пор не могу поверить. Она придумала, что ей нужны деньги на какую-то поездку, – (Кажется, я знал, на какую.) – Ну я дал ей листовки. Она пару дней пораздавала, потом приходит ко мне и говорит: «Папа, я умираю со скуки над этими листовками. Хочу в buzz-маркетинг». Она знала, что я сейчас этим направлением занимаюсь. Я ей отвечаю: «Доченька, не торопись, всему свое время, пораздавай немного листовки, потом посмотрим». Она в крик, что не хочет позже, подавай сейчас. Темперамент у нее всегда был огонь. Я ей объясняю, что у меня нет свободных заказов, она спрашивает, если она добудет новый, могу ли я его ей отдать. «Ну хорошо, – говорю, – попробуй». И знаешь, что она придумала?

Я помотал головой.

– Она пошла как-то на «Сковородку», – продолжал шеф. – Тогда она уже не раздавала листовки, но мой контролер заболел, и я послал ее на замену, чтобы она проверила каких-то новичков… неважно, суть в том, что как раз в этот день парни раздавали «Слимомикс», – (кажется, я даже знал, какие парни). – И тогда она вспомнила, что где-то читала статью про девочку-подростка, которая по неизвестной причине умерла в больнице. Что-то в рыжей головке моей Анки пошуршало, она нашла текст, немного переделала, вставила упоминание о «Слимомиксе» и пустила в сеть. Люди, конечно, набросились с хейтом, поэтому она написала в «Слимомикс», что их конкуренты распространяют клевету и не хотят ли они немного пошептать в свою защиту.

Я хотел сглотнуть, но у меня так пересохло в горле, что пришлось сделать глоток колы. Драбовский, довольный произведенным впечатлением, потянулся за очередной горстью орешков.

– С этой статьей, – он сделал небольшую паузу, похрустел и проглотил орешки, – моя безумная дочка как всегда отлично поработала. Она так все описала, что какой-то мужик поверил, что это о нем и его семье. Он даже хотел одного из моих ребят побить за листовки «Слимомикса».

Внезапно Драбовский наморщился и внимательно посмотрел на меня, будто пытаясь что-то вспомнить.

– А это не ты был, случаем? – спросил он.

На этот раз я кивнул.

– Ну вот, – обрадовался Драбовский. – Тогда сам знаешь, как дело было. Ну и… о чем я там говорил? А! Ну и Анка написала в этот «Слимомикс», не нужно ли им buzz-прикрытие, а они, видать, решили, что им нужна какая-нибудь нормальная фирма, и позвонили мне. Но подожди, это еще не все. Я тогда не признался Анке, что ко мне обратился «Слимомикс». Честно говоря, я не хотел давать ей этот проект. Ну знаешь, тот мужик тогда на «Сковородке», я вообще не был уверен, безопасно ли все это…

Я нервно поерзал на диване, и, кажется, до шефа дошло, что он только что сказал. Он стал резко сдавать назад.

– В смысле, не то чтобы небезопасно, – выкручивался он. – Впрочем, с того момента с нападением прошло уже порядком времени. Дело было скорее в отсутствии опыта. – Он снова понял, что повернул не туда, куда нужно, и спешно добавил: – У тебя, кажется, тоже не очень-то много было опыта, правда… Но я видел, как ты отлично справляешься. И вообще ты серьезный парень, смышленый – сразу видно.

– А «Витослим»? – спросил я, чтобы прервать его жалкие метания.

– Да, вот! – обрадовался он. – Представь себе, на следующий день приходит Анка и говорит: «Папа, я организовала заказ от “Витослима”, но ты должен подписать договор». Знаешь, что произошло? Когда «Слимомикс» ей не ответил, она провернула все то же самое, только в обратную сторону: статья, хейт, предложение – и «Витослим» согласился. Все бы прошло отлично, если бы вас не понесло.

Я покраснел при воспоминании о тех наших не очень профессиональных шепотах, но Драбовский смотрел на меня добродушно.

– Ну ничего, – он хлопнул в ладоши, как бы закрывая тему. – Нет худа без добра. У вас новый проект, дела идут хорошо, вы сделали выводы, осталось только радоваться. Я тоже как-то там в итоге договорился с этими похудальщиками. Все хорошо кончилось. Я даже за этого Львова уже перестал злиться.

При упоминании фамилии Львова я непроизвольно напрягся. Шеф смотрел на меня с добродушной улыбкой.

– Я и это понимаю, – сказал он мягко. – Я бы тоже взбеленился, если бы кто-то у меня такую девушку увел из-под носа.

* * *

Когда я выходил из дома на Испанской, была уже почти половина шестого. Анка не пришла, но Драбовский вспомнил, что утром она что-то говорила про дела в городе.

– Видимо, мотается по магазинам и покупает вещи к поездке, – весело сказал он. – Еще целый месяц впереди, а ее уже штормит.

Он не выгонял меня, но, по его мнению, ждать смысла не было. Драбовский извинился, что зря меня задержал, но (по крайней мере, ему) было приятно поболтать.

Я оставил флешку с грехами Полсона за последние пару дней и попросил, чтобы Анка позвонила, когда вернется. В файле я вписал свой номер телефона и мейл, чтобы, как я выразился, «освежить каналы коммуникации». Я хотел еще спросить шефа, не вламывался ли кто к ним в последнее время, но на это мне не хватило смелости. Никаких следов взлома я не заметил, что, правда, ни о чем не говорило.

Через несколько шагов, когда елки соседей закрыли участок Драбовского, я бросился бегом по зеленым улочкам Саской Кэмпы. Я хотел оказаться как можно дальше от последнего часа и всех сенсационных открытий, которые он мне принес. С каждым шагом я все крепче сжимал зубы, а в моей голове пункт за пунктом выстраивалось обвинение. Она не сказала, кто она. Замешана в истории со средствами для похудения. Участвовала в обмане. Уже неделю мне не отвечает. Она бегала по магазинам, когда я пахал как вол. Она обманывала меня, держала в неведении. А я был готов ради нее свернуть себе шею на параплане. Она даже не пришла на обучение. А я как кретин держал для нее место. И делал конспект. И хотел принести, а она просила мейлом выслать…

Я так разозлился и запыхался, что больше не мог бежать. Вернулся к стадиону, но ехать на трамвае не хотелось. Я с минуту постоял на остановке, согнувшись пополам и уперев руки в бедра, а когда дыхание немного восстановилось, пошел пешком через мост. С плакатов на фонарях Роберт Левандовский рекламировал субботний финал, Национальный стадион оставался позади, и каждый следующий шаг подводил меня к выводу, что, нравится мне это или нет, у обвиняемого есть право на адвоката.

Ведь, признаться, я тоже не рассказывал Анке, где работают мои родители. Честно говоря, наши разговоры вообще можно было по пальцам пересчитать.

А финт с похудальщиками? Вообще, если подумать, это было даже трогательно, сколько сил находит хрупкая девушка с бокситовыми волосами для своей большой мечты! С каким упорством она преодолевает препятствия!

А это затяжное молчание? Нельзя выносить приговор, не зная всех фактов.

А обман? Может, в этой безумной карусели событий нам просто не хватило времени понять, что между нами происходит.

«Я бы тоже взбеленился, если бы кто-то увел у меня из-под носа такую девушку», – сказал шеф, когда мы разговаривали о Львове. Раз он считал, что я увел его дочь из-под носа у Бартека, может, он знал, что говорил.

За мостом уже начиналась левобережная Варшава, а я чувствовал, как тяжелая работа адвоката начинает приносить плоды. Ноги несли меня бодрее, будущее не казалось уже таким унылым, и даже Роберт Левандовский как будто бы заметил меня. «Может, после этих выборов у нас будет больше времени, – думал я, шагая по каменной эстакаде. – Может, еще будет повод чаще встречаться. Может, в этом лагере высоко в небе случится что-то важное. Кто знает, может, еще сегодня, когда Анка вернется домой и узнает, что я приходил, она устыдится и позвонит мне».

– Как думаешь, позвонит? – спросил я у Левандовского, и, судя по всему, он совершенно не исключал такой возможности.