«Согласно исследованиям, 53 % принимающих “Слимомикс” сталкиваются с нарушениями памяти и заболеваниями желудка», – Кшиштоф Крысевич.

«В Германии резко отзывают “Витослим” из всех аптек», – Юлиуш Неман.

«Знакомой моей знакомой врач прописал “Слимомикс”, и уже через две недели ее не стало», – Мечислава Карпевская.

«Парня у нас на районе после приема “Витослима” так вштырило, что он выкинул в окно мебель и телевизор», – Катажина Венгрович.

Это уже не шепот. Это настоящая война. Варвары из «Витослима» обстреливали рыцарей «Слимомикса» тучами отравленных стрел, но благородные воины под предводительством Магдалены Карпатской доблестно защищались и, смеясь в лицо опасности, раз за разом отвечали жалким мошенникам выстрелами из своих серебристых арбалетов. Ни одно витослимовское вранье не оставалось безнаказанным. На каждую наглую ложь прилетал едкий комментарий, день в день, иногда ночь в ночь, потому что банда «Витослима» при поддержке темных сил Мордора, очевидно, не нуждалась во сне.

Если бы не жалкий запас интернета в смартфоне, я бы наверняка продолжал борьбу даже в школе на переменах, в метро и в автобусе. Вместо этого после уроков я бежал домой и прямо от двери летел к «Стройняшкам» и «Пышным дамам». Каждый раз витослимовцы уже были там. Уже успевали нагадить, наврать, облить все ядом. Я бросал в бой отряды парижских, дублиняков и гродновичей, и знамена «Слимомикса» развевались над головами светлых воинов.

«Мой друг работал на фабрике по производству стирального порошка. Говорит, то, что остается на дне чанов, склеивают в таблетки и продают как “Слимомикс”», – Франек Голубь.

«“Витослим”? Никогда в жизни! Я не хочу, чтобы у меня все волосы выпали!» – Магдалена Карпатская.

«В Штатах производитель “Слимомикса” вынужден был выплатить миллиарды долларов семьям пострадавших!» – Йоланта Зубровская.

«А вы знаете, что в радиусе десяти километров от фабрики “Витослима” засыхают все ели? Совпадение? Не думаю!» – Дональд Рижский.

«А это правда, что для производства “Витослима” используется экстракт собачьей селезенки?» – Магда Нарва.

«Я не уверен, но недавно у троих моих знакомых пропали собаки», – Мацей Литвинец.

«А моя собачка, когда я как-то купила эту дрянь на пробу, поджала хвост и забилась в самый дальний угол», – Владислава Парижская.

Прошло немало времени, прежде чем я понял, что отвечаю сам себе. Была суббота, раннее утро, но уже несколько минут ни один злодей из «Витослима» не отвечал ни на «Фитнес-маньяках», ни на «Стройняшках», ни на других форумах, где они обычно гадили. Неужели сдались? Неужели решили, что у них нет шансов? Как-то мне не верилось. Я скорее был склонен подозревать, что они затаились в зарослях, чтобы усыпить мою бдительность и атаковать исподтишка, когда я отойду от компьютера.

– Со мной этот номер не пройдет, – пробурчал я под нос и решил добить противника его собственным оружием.

Поэтому я сидел перед монитором, хитро улыбаясь, и представлял, как они сидят перед монитором, хитро усмехаясь, и думают: «Он уже ушел? Мы можем начинать?» Но я не ушел. Я торчал у компа и так вжился в эту роль, что даже дышать старался потише, хотя эта мера предосторожности была излишней. Тишина царила у «Пышных дам», замерла жизнь у «Фитнес-маньяков» – я напряженно ждал движения противника, но напрасно. Прошла четверть часа, полчаса, час – Франек Голубь и банда «Витослима» как сквозь землю провалились. Магдалена Карпатская осторожно прошептала что-то на тему привлекательной цены «Слимомикса» – витослимовцы не ответили. Юстина Римская написала, как ее парень после лечения «Витослимом» провел отпуск в больнице – витослимовцы не ответили. Кажется, они все же ушли. Покинули свои посты. Может, они решили, что заслужили перерыв? В конце концов, была суббота, на дворе прекрасная весна – никто не может работать сутки напролет. Я еще немного пошептал о том, как Слимомикс изменил жизнь Марии Гроднович и Юлиуша Немана, но чувствовал, что ни Мария, ни Юлиуш уже не могут выжать из себя прежнего энтузиазма. Очевидно, пришло время дать людям отдохнуть. Пускай Мацей Литвинец подремлет в своем гамаке. Пусть Дональд Рижский пригласит Магдалену Карпатскую в кафе-мороженое. Пусть Роберт Берлиневич проведет приятный вечер с любимой газетой.

«А я?» – я ненадолго задумался, чем заполнить пустоту, и мне пришло в голову то же, что и обычно в таких случаях: позвонить Яцеку, «Ливерпуль» – «Барса» по консоли. Я потянулся за телефоном, но остановился на полпути. «Вечеринка», – вспомнил я. Бутербродики с петрушкой и каплей майонеза. «А кем бы ты хотел стать, Филип?» Я скривился, застонал и пошел спрашивать маму, где моя голубая рубашка в клетку.

* * *

«Нет шанса выжить без любви. О нет, нет, нет!» – ритмичные звуки бессмертного хита группы «The крутые парни» долетели до моих ушей сразу, как я вышел из дома. «Судьба мне улыбнулась, ей я обязан жизнью! Е, е, е!»

Песня, издалека довольно тихая, по мере приближения становилась все громче, будто волшебная мелодия флейтиста-крысолова, и в конце концов привела меня к дому 32а. У калитки Святеков я остановился и неуверенно огляделся, пытаясь удостовериться, что музыка доносится именно оттуда. В этот момент «The крутые парни», поддерживаемые чьим-то ужасным, но полным страсти голосом, проорали: «Ты моя капельница, подключаю тебя я, я, я!» «Неплохая вечеринка», – подумал я и нажал кнопку звонка. Никто не открывал, я позвонил еще раз. Спустя несколько бесплодных попыток я пожал плечами и вошел сам. При входе у стены были хаотично припаркованы кеды, кроссовки и туфли, на шкафу громоздилась готовая в любой момент упасть куча ветровок и плащей. Я вошел в прихожую. Прямо по коридору, вокруг стола, заставленного мисками с чипсами, кукурузными палочками и орешками, была сосредоточена кухонная часть вечеринки. Сильвия, Кшиштоф, Моника и другие стояли опираясь о стол и что-то увлеченно обсуждали. При виде меня они прервались, и я начал круг приветствий: чмокал девочек и пожимал руки мальчикам.

– А где Святоша? – спросил я, закончив церемонию.

Кто-то пожал плечами, кто-то развел руками – они не знали. Внезапно музыка резко стихла, чтобы через секунду взвыть с удвоенной силой и снова стихнуть, потом снова загромыхать. Я заглянул в большую комнату. На время вечеринки из нее убрали все, что можно было вынести, чтобы освободить танцпол. Несколько человек, явно решивших воспользоваться этой возможностью, стояли посреди комнаты, с любопытством поглядывая в сторону угла с колонками. Сцена, которая там разыгрывалась, была очень энергичной и эмоциональной. Пыхтящий, красный от злости Святоша бился с улыбающимся Давидом Шмитом за контроль над регулятором громкости в усилителе. Когда он одерживал верх и добирался до крутилки, «The крутые парни» заметно затихали. Однако стоило ему отвернуться и сделать пару шагов, как Давид сразу же пользовался случаем и врубал громкость. Так они боролись несколько минут, пока наконец отчаявшийся хозяин не подскочил к розетке и не вырвал вилку: тогда в комнате воцарилась тишина.

– Прошу прощения, – сказал он слегка дрожащим голосом, – но я обещал родителям, что соседи не будут жаловаться.

Послышался ропот, некоторые лица скривились, кто-то пожал плечами, но, когда музыка зазвучала снова, никто уже не пытался подкрутить громкость – хотя, конечно, Давид не преминул демонстративно приставить ладонь к уху.

Я подошел к Яцеку и вручил пакет с подарком.

– С днем рождения! – сказал я.

После битвы друг все еще тяжело дышал и крепко сжимал челюсти, но при виде меня расслабился, лицо его распогодилось.

– О, ты не работаешь? – спросил он с дружеской издевкой.

– Не перегибай, – я махнул рукой. – Иногда нужно развлечься.

Он заглянул в пакет и достал из него зубную щетку.

– О, супер! – закричал он. – Спасибо!

Яцек осмотрел щетку со всех сторон, у него загорелись глаза. Я хорошо знал Святошу. И знал, как сделать ему приятно. Стоит добавить: щетка была красная, а на ручке был герб ФК «Ливерпуль».

– Предков нет? – спросил я, когда Яцек закончил радоваться подарку.

– Как видишь, – вздохнул он. – Но знаешь, как я намучался, пока их уговаривал? Сестер и Галоша они тоже забрали, но, если мы что-нибудь испортим в доме, мне не поздоровится! Мама так сказала… Прости, секунду! – он резко сорвался с места и полетел к Давиду, который как раз пытался впихнуть кофту Зузанны в большую вазу из китайского фарфора.

Я огляделся в поисках разноцветных бутербродиков, к которым, признаться, все же питал определенную слабость, но, кроме всякой вредной ерунды есть, кажется, было нечего. Я разочарованно пошел на кухню, чтобы добыть хоть пару чипсин. Я встал у стола и, орудуя рукой и челюстями, услышал шутку, которой Кшиштоф развлекал девчачье общество:

– Знаете, кто самый умный конь на свете?

Девочки не знали.

– Коньпутер! – сказал он, чем очень развеселил компанию.

В большой комнате кто-то включил трек «Холивары под фанфары» популярного рэп-исполнителя, что одна половина танцующих встретила радостным криком, а другая – недовольным воем. В прихожей новые гости уронили-таки стопку курток и с веселым хохотом разбирали последствия катастрофы. А чипсы были со вкусом бекона.

– Привет, познакомьтесь, это Аня, – раздался голос Бартека.

Я с любопытством обернулся – и крошки застряли у меня в горле.

* * *

Это был не рыжий. Рыжий звучит банально. Медный – слишком претенциозно, огненный – слишком пошло. Это был цвет боксита из нашей школьной коллекции минералов, которую я разглядывал десятки раз, чтобы хоть как-то высидеть на уроках химии профессора Вольского. Бокситовая челка длиной ровно до бровей расходилась в стороны по несимметричному пробору как таинственный занавес. По бокам и сзади на плечи изливались бокситовые ручьи со светлыми прядями. С плеч они перетекали на спину и перед белой блузки с черными пуговками.

У нее было бледное, слегка розоватое лицо, с – как говорила другая моя любимая учительница – разнообразным пейзажем. Обрамленные с юга выразительными холмами щек, разделенные точеным хребтом носа, в тени бокситовой челки прятались большие, спокойные, будто подведенные темным глаза. К югу щеки резко опадали крутыми склонами даже не в ямки, а в низину, занятую по большей части огромными красными губами.

– Постучать по спине? – приветливо спросила она.

Меня выворачивало от кашля наизнанку и едва удавалось вдохнуть. Глаза у меня вылезли из орбит, лицо, думается, стало свекольного цвета, но я резко замахал руками, показывая, что сам справлюсь. Потребовалось некоторое время, чтобы я наконец прокашлялся от крошек чипсов.

– Привет, я Филип, – просипел я, вытирая слезы, на что она ответила:

– Не плачь, все будет хорошо.

– Он плачет от стыда за то, что выкинул нас с матча, – захохотал Бартек и положил руку на плечо девушки.

– А, это ты тот ловкач, который купил два билета на один матч! – рассмеялась девушка, и я заметил, как она легко выскользнула из собственнического захвата.

– Я вижу, что он обо мне уже понарассказывал, – ядовито, хотя не без удовольствия, заметил я.

Рыжая сделала такое лицо, будто знала самые постыдные мои секреты, а я не мог понять, помнит ли она нашу первую встречу. Я отчаянно пытался придумать какой-нибудь хитрый способ это выяснить, но Бартек, очевидно, не собирался и дальше делиться со мной вниманием спутницы.

– Ты танцуешь? – не то спросил, не то приказал он и направился на танцпол, выставив сзади согнутую ладонь и приглашая ее зацепиться.

Девушка послушно пошла, а поравнявшись со мной, бросила взгляд, в котором я хотел увидеть сожаление из-за преждевременно оконченного разговора, но он был настолько кратким, что мне не хватило времени что-либо понять.

Я рефлекторно положил руку на живот и проверил состояние мышц. В последний раз пресс я качал, еще работая на раздаче листовок. Я встал в дверях между кухней и гостиной и, опираясь спиной о косяк, смотрел, как танцует девушка, присутствие которой на этой вечеринке было уже не первой в моей жизни насмешкой над теорией вероятностей. В полумраке большой комнаты ее бокситовые волосы подскакивали в ритм музыке как горящие факелы уличного жонглера – я практически ждал, что появится Яцек с огнетушителем.

– Где Бартек ее откопал? – спросил я Ушастого, который как раз подошел подкрепиться.

– Анку? Да откуда я знаю. А что, нравится?

– Ты дурак, что ли? – хмыкнул я.

Тот по-дебильному рассмеялся и, нарочито изгибаясь всем телом, двинулся в сторону танцующих. К сожалению, песня как раз закончилась, и вся подрагивающая толпа моментально испарилась с танцпола, оставив растерянного Ушастого одного. Анка с Бартеком, разрумянившиеся от танца, встали около напитков и утоляли жажду чем-то газированным. Вскоре, корча дурацкие гримасы, к ним присоединился Ушастый. Я тоже хотел подойти, но боялся, что вместе с Бартеком они могут выкинуть какой-нибудь номер, чтобы покрасоваться перед девушкой, поэтому решил выждать. Когда я в конце концов решился, беседа была в разгаре. Бартек с Ушастым перекидывались смешными историями с работы, а Анка слушала с вежливой полуулыбкой.

– А он на это отвечает: «Как же я напишу, что легкая, если тяжелая?», – рассказывал Бартек, а Ушастый продолжал после короткой паузы для смеха:

– А потом он продал велик, потому что ему больше ничего не пришло в голову.

– А когда шеф ему… – Бартек прервался, потому что к ним как раз подошел Яцек.

– О чем разговариваете? – спросил он весело.

– Да так, о работе, – ответил Ушастый, с трудом сдерживая смех.

Наступила неловкая тишина, ситуацию спас хитрый маневр Анки, которая элегантно перевела разговор на тему футболки Ушастого.

– А что это у тебя за хэштег на груди? – спросила она весело, показывая пальцем на надпись #безчерточек.

Ушастый, очевидно, довольный вопросом, объяснил, что речь об акции в интернете, к которой он недавно присоединился.

– Мы пытаемся склонить общество к реформе орфографии, – сказал он. – Чтобы выкинуть все эти польские точки, черточки, хвостики.

– Зачем? – удивилась Анка.

Круглые щеки порозовели от наплыва эмоций, блеснули стекла очков – Ушастый жил ради таких минут.

– Есть две основные группы аргументов, – серьезно начал он, поднимая два пальца, расставленные вилкой. – Во-первых, экономические, во-вторых… – он некоторое время искал подходящее слово, – скажем так, гуманитарные. Экономический аргумент таков, что, если ликвидировать все типично польские буквы, не нужно будет адаптировать компьютерные программы под потребности нашего алфавита, что позволит, например, снизить стоимость смартфонов. А вот гуманитарный аргумент…

– А что с буквой «ł»? – неожиданно прервал его Яцек. – Как ты ее заменишь?

Сбитый с ритма Ушастый раздраженно посмотрел на него:

– Ой, Святоша, ну это детали! Я говорю про саму идею.

– Ну хорошо, а гуманитарный аргумент? – Анке не терпелось.

Ушастый выглядел, будто на минуту завис, пытаясь вернуться к точке, с которой начал, но в конце концов отказался от этого и дал волю эмоциям:

– Ты знаешь, сколько из-за этой дурацкой орфографии стрессов, неврозов и разрушенных карьер?

Анка рассмеялась и посмотрела на Бартека.

– Может, ты, Бартусь, поддержишь друга и немного пошепчешь за эту реформу, а? – предложила она.

– А почему я? – фыркнул Бартек, и они начали препираться, будто вокруг никого не было.

– Ну потому что у тебя по-всякому бывает с этой самой орфографией, – заявила она, на что он ответил:

– А ты чего к моей орфографии привязалась?

– Ну, пожалуй, не буду лучше напоминать.

– Почему это? Пожалуйста.

– Хорошо, тогда как пишется «рыжая головка»? – хитро спросила она.

Бартек покраснел, забурчал под нос, что он ее приватные эсэмэски не выносит на публику и вообще Анка тоже могла бы пошептать за акцию Ушастого. Она пожала плечами и ответила, что не собирается, потому что она лично ничего не имеет против диакритических знаков. На мгновение атмосфера опасно накалилась, но в последний момент Анка успела разоружить всех шуткой, что, может, Ушастому стоит подумать о кампании по ограничению количества времен в английском языке. Кажется, у нее скоро должен был быть какой-то тест в школе, и ей тоже грозили стресс, невроз и разрушенная карьера.

– Двенадцать времен в одном языке! – простонала она с наигранным отчаянием.

– Кажется, тринадцать, – поправил ее Бартек, но она не соглашалась.

– Филип, двенадцать или тринадцать? – обратился он ко мне за помощью.

Анка посмотрела на меня с интересом и спросила:

– А что? Ты такой эксперт?

Я покраснел и сказал, что, может, эксперт – это громко сказано.

– Ой, не скромничай, Филип, – запротестовал Бартек. – С ним даже англичанин иногда советуется.

Наверху что-то грохнуло, хотя вообще гостей туда не приглашали, а вслед за шумом до нас долетел веселый смех. Взволнованный Яцек бросился спасать имущество, посыпались шутки на тему возможного источника шума, а когда минутное замешательство закончилось, к счастью, никто уже не вспоминал о временах в английском.

– Я правильно понял, Аня, ты тоже занимаешься buzz-маркетингом? – спросил Ушастый.

Когда, препираясь с Бартеком, она упомянула шепот, мне тоже это пришло в голову. Теперь я с интересом ждал, что она ответит. Она скромно улыбнулась и ответила:

– Ну, немного. Иначе мы бы с Бартеком не познакомились.

Я вспомнил, как некоторое время назад – в древнюю эпоху листовок – когда «Бавария» играла в Лиге чемпионов с «Ювентусом», Бартек, к нашему огорчению, сказал, что не смотрел матч, потому что был на каком-то курсе. Когда его спросили, на каком, он увиливал от ответа, утверждая, что это связано с интернетом. Может, он уже тогда знал о планах Драбовского и втайне от нас решил пойти на повышение квалификации. Кажется, он не сильно поумнел после этого курса, но, если он познакомился там с бокситовой девочкой, это точно того стоило. Ну и кто недавно говорил о дураках и везении!

Я хотел осторожно расспросить про детали их знакомства, но Ушастый опередил меня и вернул разговор на профессиональные рельсы.

– А ты из дома шепчешь или из офиса? – спросил он.

– Не, ну из дома, не перегибай, – рассмеялась Аня. – Жалко было бы тратить время на дорогу.

Ушастый так засмущался, что румянец на круглых щеках разлился прямо до оправы очков.

– Понятно, понятно, – поспешно ответил он. – Я просто спросил, потому что не у всех же дома есть условия. А сколько ты можешь за день нашептать?

– По-разному, – скромно проговорила Анка. – Иногда больше, иногда меньше.

– А максимально сколько? – не отставал Ушастый.

– Кажется, самое большое – около двухсот записей, – призналась она, а мы даже присвистнули от удивления.

Пикнул чей-то мобильный. Ушастый проверил свой и демонстративно скривился.

– Извините, мне нужно позвонить, – сказал он. – Это по поводу постановки черточек и точек. Сам не проследишь – все профукают.

Раздраженный, он пошел к выходу в сад, а я вернулся к разговору о рекорде Ани.

– Двести записей? – восхищенно спросил я. – Если я сто напишу, уже считаю, что наработался.

Она улыбнулась и, как бы оправдываясь, добавила, что на следующий день после постановки своего рекорда даже не могла вспомнить, как ее зовут.

– Когда используешь столько имен, легко ошибиться, – пошутил я и тут же вспотел от страха, что сболтнул лишнего.

– Что ты имеешь в виду? – наморщилась Анка.

– Ну… – начал я, немного опешив. – Многоголосие. Ты же не с одного аккаунта шепчешь?

Я не знал, является ли термин многоголосие общеупотребительным, но, к счастью, Анка поняла, о чем речь.

– А! – улыбнулась она. – Ну да. Кстати, придумывание всех этих ников – тот еще кошмар.

– О да! – простонал я и потряс головой. – Тебе тоже было сложно?

Внезапно я понял, что мы остались вдвоем. Яцек еще не вернулся с разборок наверху, Ушастый говорил по телефону в саду, Бартек отошел по нужде, а мы стояли на кухне, опираясь о столешницу, и радостно открывали, как много у нас общего.

– Еще как! – весело ответила она, глядя мне прямо в глаза. – Я ничего не могла придумать. Я пыхтела, пыхтела, пыхтела, просто пустота в голове. В конце концов мне пришла в голову идиотская идея, что все мои пользователи будут с фамилиями, связанными с животными.

– У меня то же самое! – воскликнул я, восхищаясь такой общностью душ.

Я рассказал Анке, как мучился, думал звонить Яцеку, как мне на помощь пришел атлас, и продолжал бы рассказывать, если бы не вернулся Бартек и не сказал:

– Эй, мы же на вечеринке! Анка, пошли танцевать.

В тот вечер я уже не перекинулся с ней ни словечком. Может, только сухим «пока» около полуночи. И, разумеется, на остановку ее провожал не я.

* * *

Когда за последним гостем закрылись двери, Яцек сел на обувницу, оперся локтями о колени и сжал двумя руками потяжелевшую от дум и печалей голову.

– Боже, как же это тяжело! – простонал он.

– Спокойно, крутая пати вышла, – сказал я, зевая – не от скуки, а от переизбытка эмоций, которые теперь постепенно отпускали, уступая место усталости.

– Ты так думаешь? – спросил он с надеждой.

– Конечно. Всем было весело. Ты видел, как Бартек отплясывал с этой Рыжей?

Яцек признался, что не видел, потому что в тот момент занимался делами и препирательством с гостями. Сначала в коридоре по поводу сигарет, потом на лестнице по поводу спусков на подушках, потом на кухне по поводу соревнований по стрельбе кетчупом из бутылки и, наконец, в спальне родителей по поводу двух заблудившихся. Он был выжат как лимон, а ему еще предстояла уборка.

– Может, тебе помочь? – спросил я, мысленно молясь, чтобы он отказался от помощи.

К счастью, Яцек поступил по-геройски.

– Я сам должен это разгребать, – тихо ответил он. – Но круто, что ты пришел.

А ведь еще чуть-чуть, и я бы не пришел. Я мог все это время сидеть у компа, шептать о «Слимомиксе» или просматривать аккаунты лицеев в надежде, что найду там загадочную девушку, которая в это время преспокойно развлекалась бы на вечеринке всего в паре десятков метров от меня. Может, это странно, но я ощущал утрату. Рыжая-неизвестная, Рыжая-разыскиваемая обладала огромным потенциалом: неограниченными возможностями вписываться в любые фантазии. Например, она легко могла стать одинокой девушкой в поисках кого-нибудь типа меня. А теперь она застыла в образе бокситовой Анки: умной, ироничной, внимательной к моим словам, приветливо на меня смотрящей… и связанной с Бартеком.

Я возвращался домой медленно, ночь была теплая, майская, а во мне соседствовали огромная радость и огромное отчаяние, поэтому я хотел идти как можно дольше, чтобы все это внутри немного утряслось. В конце концов пришлось все же дойти, войти в дом, отбиться от вопросов про вечеринку, закрыться в темной комнате и тяжело упасть на кровать.

Я лежал и смотрел в потолок, на котором свет фонаря вырезал сквозь незашторенное окно буро-желтые треугольники. На столе тихо мурчал дремлющий ноутбук с погашенным экраном. Наглецы из «Витослима» могли спокойно отравлять сеть своими лживыми шепотами, у меня не было сил бороться. Меня вообще не сильно волновало, что произошло в мое отсутствие.

Не сильно, но все же немножко любопытно. Личные дела личными делами, но работа из-за них не должна страдать. Впрочем, мне все равно нужно было еще встать, принять душ, почистить зубы – так что можно и на монитор взглянуть. Я с шумным вздохом вытащил себя из кровати и наклонился над столом. Вырванная из сна мышка пробудила компьютер, на экране загорелся зеленым цветом форум «Пышных дам». Страница выглядела точно так же, как пять часов назад. С того момента, очевидно, никто не нашел что сказать. Витослимовцы как сквозь землю провалились. Я поискал последнюю запись.

«В Штатах производитель “Слимомикса” вынужден был выплатить миллиарды долларов семьям пострадавших!» – Йоланта Зубровская. Это было в 17:25.

– Ну-ну, – пробормотал я. – Кто-то манкирует работой.

Удовлетворенный (насколько позволяла моя непростая жизненная ситуация), я хотел было уже пойти в душ, как вдруг какой-то осколок мысли задержал меня у компьютера.

– Йоланта Зубровская?! – прочитал я еще раз, и меня бросило в жар.

Дрожащими пальцами я кликал на прошлые записи поклонников «Витослима», не читая содержимое, обращая внимание только на фамилии авторов. После каждой мой пульс ускорялся на три удара. Крысевич, Карпевская, Серна, Голубь, Ворона, Лисицкий, Котовская – могло ли быть случайностью, что этот подозрительный препарат предпочли пользователи, чьи фамилии содержали названия животных?

В этот момент появилась новая запись – на этот раз от Генрики Страусинской: «“Слимомикс” – это жуткая дрянь, но, кажется, у них в маркетинге работают отличные ребята».

Мне пришлось присесть, чтобы прочитать это еще раз пятнадцать.

* * *

Если у кого-то есть сомнения в том, что написание одного предложения может занять у человека целый день, уверяю вас – это возможно. Я провел за компьютером все воскресенье, как виртуальный Сизиф, пытаясь дотянуть до точки хоть сколько-нибудь логичную мысль. Каждый раз после второго, третьего, максимум пятого слова начатое предложение внезапно становилось ужасно глупым, банальным или натужным, в ход шла клавиша Backspace, курсор галопом возвращался к началу, а мне приходилось сочинять с нуля. Мне необходимо было что-то изящно-ироничное, но при этом безопасно неоднозначное – чтобы было за что уцепиться. В случае, если текст о классных ребятах был тем, на что я рассчитывал. Но при этом нельзя было выставить себя идиотом, если он таковым не был.

«А в “Витослиме”…» – Backspace. «Говорят, классные девчонки…» – Backspace. «Генрика СТРАУС-инская, зачем тебе…» – Backspace.

И так четырнадцать часов в постоянном страхе, что если я немедленно что-нибудь не придумаю, то разрушу свою жизнь. Тем временем на той стороне царила тишина. Банда «Витослима» то ли получила отгул, то ли переводила дыхание в ожидании моего ответа. Как долго они могут ждать? Насколько велик запас их терпения? А если они обиделись? Может, высказывание о классных ребятах стало неактуальным и на какой-то скрытой в темноте клавиатуре прямо сейчас рождался мстительный комментарий? Такие мысли клубились в моей голове и совсем не помогали сосредоточиться. «Ты тоже…» – Backspace. «А цвет твоих волос – это результат…» – Backspace. «Из некоторых рук…» – Backspace. Было уже почти одиннадцать вечера, задание по геометрии лежало нетронутым, и я в отчаянии подумал, что если опять сотру текст, то уже не найду в себе сил на новый. Сейчас или никогда. Я закончу предложение, и будь что будет. «Из некоторых рук…» – я набрал побольше воздуха и пообещал себе не выдыхать, пока не дойду до точки. Тем, что я все еще жив, я обязан прекрасному предложению: «Из некоторых рук я бы и “Витослим” попробовал, даже если от него у меня вырастут рога и копыта».