Гвинос родесац свав, ботлс шени сулит авсеб / Выпивая бутылку вина, ты наполняешь ее своей душой

Сандро вел меня через дворики, в окнах домов которых висели выцветшие флаги, а упругий виноград тянулся к уличным фонарям. Он рассказывает о городе, о себе и своих друзьях, а я украдкой разглядываю его профиль: нарочито грубый бородатый овал, на виске тонкий белесый шрам, как случайная помарка карандашом, нос гордый, почти театральный, подсушенные солнцем губы; будто бы все как у всех, кто родился на Кавказе, но у него черты лица собрались в утомленную мужественность. Было в нем что-то от ножа: блеск и предчувствие пореза.

Его закрытый бар оказался в полуразрушенной галерее, которая в свое время открылась в чьей-то старой квартире, –  как по-тбилисски! Мы проходим под арочным сводом, дождь уже замер, я поднимаю глаза –  на меня капает сверху, и я давлюсь предвкушением скорого секса.

За стеной прятался совсем другой город. В разноголосом гомоне не звучало ни одного русского слова. На стене развешаны плакаты, узорчатые ткани, потрепанные афиши театров, ч/б фотографии с чьими-то подписями. Под потолком медленно, бесполезно крутились старые вентиляторы, светились лампочки в потертых абажурах. Бар открывал двери в семь вечера и не закрывал до тех пор, пока последний посетитель не оставлял его порога. Сандро подвел меня к столику, за которым громко спорила парочка: их силуэты еле заметны в колыхании табачного дыма. Не обращая внимания на спутницу, он представил ее соседа –  мрачного мужчину с проколотым ухом: «Ираклий, айтишник, занимается здесь хрен знает чем, вот склеил себе новую пассию». Это был человек лет сорока с тронутой сединой бородой.

– Пассия шен хар. Ме цаведи[16], –  сказала девица.

Сандро по инерции выдохнул дым не туда. Девица захватила со столика пачку сигарет и ушла. Ираклий даже не поднял глаз, видимо, сцена была знакомая. Он взял в руки пивную кружку, как я узнаю позже –  свою верную подругу в память о жене, которая ушла от него одним днем.

– Добро пожаловать! –  быстро кивнул он мне. –  Я как раз освободился.

Я отшутилась: мол, мне хватит и одного мужчины.

– А вот и Ксандрик! –  подошел к нам мелкого роста кучерявый брюнет с небесно-голубыми глазами. При виде меня расплылся в безмятежной улыбке. –  Его еще называют…

– Самый красивый парень Квемо Картли, –  хрипло вставила девушка рядом с ним.

Ее луноликое бурно-веснушчатое лицо тонуло в вихре рыжих кудрей, и даже брови, на мой вкус чересчур разросшиеся, добавляли ей необходимую порцию брутальности. Ужасно привлекательна, раздражающе привлекательна. Она вперила в меня взгляд настороженный и любопытный, задержалась на тонких лямках платья, не знающем покое браслете на лодыжке. Я, не зная зачем, подмигнула ей.

Тогда девушка легкомысленно закинула бронзовую руку на плечо Сандро, слегка сжав его, демонстрируя этим сложившуюся между ними определенную близость, и поцеловала его в губы. На миг меня охватил приступ тошнотной ревности, от которого я инстинктивно сжалась, но тут же его подавила. Нинелла – это не Нино: она достаточно уверена в себе, чтобы не сомневаться.

Сандро поморщился, чуть встряхнул ее за плечи:

– Мариам, не делай так, а? Я говорил тебе не трогать меня.

Эта резкость ее ничуть не покоробила, она побурчала под нос (я разобрала знакомое слово «вэлури» –  «дикий») и, вытянув ноги в сапогах, села рядом с Ираклием.

– Лука, давай садись, хочу выпить, –  сказала она, звучно хлопнув парня по бедру.

– Ван момент, плиз!

Не дав ей опомниться, он поскользил в центр бара. Я проследила за ним: Лука двигался по темной, заполненной людьми зале с такой мягкостью и грациозностью, что посетители не замечали его до той поры, пока он сам этого не хотел; тогда он и обнаруживал себя, приветствуя знакомых радостным громким вскриком или затяжными объятиями.

– Будешь вино? –  спросил Сандро.

Я оторвала взгляд от Луки и кивнула.

– И кто ты вообще такая, расскажешь? –  спросила Мариам, когда мы наконец сели за стол.

– Я психолог.

Ираклий хлопнул широкой ладонью по столу. «Вот как!» –  воскликнул он со всей полнотой изумления.

– Настоящий психолог? Тогда что можешь сказать про Сандро? Вы же только познакомились, да?

– Усикварулод мзе ар суфевс цис камаразе[17], –  вспомнила я своего друга Галактиона.

Им ответ понравился. Ираклий уважительно кивнул: «Табидзе», затем спросил:

– Знаешь грузинский?

– Нет.

– А что можешь сказать про нас? –  не унималась Мариам.

В этот момент к нам подошел Лука: он вертел на пальцах непонятно откуда взявшийся поднос с двумя кувшинами белого вина. Я обрадовалась, предвкушая веселое опьянение, и нагло ответила:

– Да тут все очевидно! Ты его лучшая подруга, влюблена в него с детства. Ты, Ираклий, его двоюродный брат –  у вас родинки на лице расположены в одинаковых местах. Ну а ты, Лука, да? Ты владелец этого бара, иначе зачем бы он с тобой дружил?

– Потрясающе, –  Мариам прикрыла рот ладошкой. –  Все мимо, обалдеть можно.

Я пожала плечами:

– Зато эффектно.

У парней на лицах мгновенно отразилось одобрение, у Мариам – легкая тошнота.

Друзья Сандро встретили меня с различной степенью дружелюбия, что, впрочем, было обусловлено их половой принадлежностью. За час я поняла, что отношения внутри компании непростые. Мариам нападала на каждого по очереди, Ираклий уже с первого бокала называл меня сестрой и обещал выдать замуж за самого красивого пастуха в Сванетии, Сандро держался сдержанно, а Лука болтал без умолку, путано рассуждал с набитым ртом о политике и кривлялся: «Я в жизни никогда не работал и не собираюсь!»

– На что ты тогда живешь? –  спросила я, но он лишь непонимающе покрутил головой, изогнул густые брови так, как будто сам вопрос потряс его бессмысленностью до глубины души.

– Нинелла спрашивает, чем ты занимаешься, –  помог Сандро.

– А ты не рассказывал ей, Сандрик? Мы ведем канал «TBILISOUL –  душа Тбилиси». У нас сейчас в Грузии сложные времена…

– Мягко говоря, –  хмыкнула Мариам.

– Круто. А в рабочее время?

Ираклий, сидевший рядом с Мариам и нежно гладивший ее по руке, ответил серьезно:

– Тем же самым. У нас в Грузии не принято разграничивать свободное и рабочее время. Ты живешь работой и работаешь жизнью.

– 250К подписчиков за год органики, –  похвастался Лука. –  Это тебе не шутки. А если шутку хочешь, то целый Маккартни лучше, чем Пол.

Он заливисто расхохотался.

– Вам интересно, что происходит в стране? –  изумилась я.

– Ха, интересно? Страшно, –  сказал Ираклий. –  Каждый район Тбилиси –  это отдельная рана.

– Эрекле, дзвирпасо[18], зачем ты сразу о грустном? В основном мы снимаем видики, –  добавила Мариам.

– Видики, –  хохотнул Лука. –  Она всегда так говорит.

– У тебя с этим проблемы? –  сразу напала Мариам.

Он, притворно испугавшись, поднял обе руки в знак капитуляции.

– Смотри, Нинелла, это не просто люди, –  Сандро горделиво обвел рукой посетителей бара. –  Это наши, наши люди, наши соратники! Только щелкни, и все они соберутся на Руставели поднимать бокалы в мою честь, как положено.

«О, Сандро, так ты гордец, –  подумала я, обманутая первым впечатлением. –  Интересно, насколько это будет нам мешать?»

В этот момент толстый мегрел с широким лицом без усов и возраста, сидевший у растресканного пианино в центре зала, неуверенно запел, как будто вспоминал слова, которых никто уже не знает. Он аккомпанировал себе дрожащими руками. Звуки радугой переливались над нами: пока Лука, не стесняясь, утирал слезы, Сандро погрузился в себя, слушая музыку. Мы с Мариам не сводили с него глаз, он улыбнулся, как будто внутри него вспыхнуло солнце, а потом расстроился, и глаза стали тяжелыми, как свинец. Когда мелодия стихла, Сандро взял в руки бокал.

– Хочу сказать первое слово, –  начал он по-русски. –  Сегодня к нам пришла не просто девушка, а часть Грузии. Она где-то далеко ходила, бродила там, от своего сердца была оторвана. Она могла остаться в другой стране, среди других улиц, с другими именами… Все могла, но выбрала вернуться, –  он поднял бокал, не глядя ни на кого.

– Он любит быть тамадой, хотя бы на один тост, –  шепнула мне Мариам и отрывисто вздохнула. Я остро ощущала ее присутствие, и это по нашей женской логике значило, что я ей тоже интересна.

– Я не знаю, кем ты была там, –  Сандро махнул рукой вдаль. –  Но здесь ты Нинелла. А Нинелла –  это всегда возвращение. Процитирую Чабуа Амирэджиби: «У нас есть все для того, чтобы провести счастливо этот вечер. Не только еда и вино… Но и божественные песни!»

В то время я была слишком молода, чтобы знать, кто такой Чабуа Амирэджиби, но позже я прочитала все про любовь Дата Туташхиа к Бечуни Пертиа.

И мы выпили так, будто делали это не первый раз. И не в последний.

Вот вроде бы и моветон –  тосты в баре. Кто так делает? Какой век на дворе? Но здесь действительно собрались люди, для которых разговор важнее еды. Начнет один говорить об истинной радости, потом стремительно подведет нас к неожиданному выводу, который заставит всех остановиться и задуматься: «Знаете, я всегда думал, что радость –  это когда все получилось: работа, любовь, деньги, семья. Но потом умер мой отец, и я впервые по-настоящему смеялся на похоронах, потому что кто-то вспомнил, как папа прятал в огороде деньги в банке из-под кофе и каждый день забывал, где именно. Мы смеялись до слез, и я понял: радость –  это когда ты перестаешь злиться на то, как все получилось».

Наступает тишина: короткая, почти сакральная. Грузины не боятся тишины после слов. Они ее обживают, как заброшенный дом, в котором пока нет света, но уже есть тепло. У нас бы такую паузу заполнили шуткой или сменили тему. Здесь ждут, потому что у настоящего тоста должен быть последний вдох. А затем его подхватит тот, в ком отозвалось, присоединит свой голос к прозвучавшим словам: как инструмент вступает в уже звучащую партитуру: сменит ритм, сгустит гармонию, направит речь в другую тональность, расширит, замедлит, иногда очистит до тишины и передаст следующему. Тост завьется и наполнится многоголосьем.

Нам же, людям немузыкальным, несведущим, лишенным дара слова, остается только ловить взгляды друг друга, кивать, смиренно улыбаясь, погружаясь то в одну, то в другую мелодию –  исповедь, возникшую между губами и бокалом, и ловить ту самую паузу, в которую можно наконец подлить себе еще вина.