– Нино, ты сделала больше, чем я когда-либо надеялся, –  сказал Николай Васильевич, опираясь на трость. Его голос был слабым, но глаза все так же светились вниманием. –  Перестала спорить с тем, что уже случилось. Давно простила Алексея Александровича, правда же?

Правда. Мы обедали с бывшим мужем на прошлой неделе. Я смотрела на человека, с которым прошла рука об руку почти целую жизнь, и не чувствовала злости или обиды. Я завидовала тому, что он сумел вновь поймать жизнь за хвост: растил других детей, получал повышения, праздновал годовщины свадьбы с Василисой. С возрастом он не потерял привлекательности и все так же смотрел на меня с ласковым прищуром, чуть подернутым временем. Он продолжал опекать меня, даже когда уже мог оставить.

– Это настоящая сила. Ты с мужем разобралась, с собой –  почти, есть интересы, желания и, главное, чудесный младший сын, он подарил тебе внучку. Остался только Давид.

Я заулыбалась: Этери, я ее очень ждала. Почему даже она не может вывести меня из грез?

– Знаете, я все думаю… не зря же самоубийц нельзя отпевать? Вдруг, когда Алексей Александрович помудрил с документами, мы нарушили какой-то святой закон и я теперь застряла в прошлом именно из-за этого? –  предположила я.

– Нино, если бы Бог наказывал матерей за бумажные формальности, мир давно бы опустел. Вы расплачиваетесь не за нарушение закона, а за то, что не можете простить себя. Это разные вещи.

Мне хочется уснуть, провалиться в мой бесконечный сон:

– Я не хочу его отпускать.

– Это контрпродуктивно, Нино. –  Николай Васильевич вздохнул и чуть улыбнулся. –  Не нужно забывать насовсем… Это часть жизни. У вас сейчас все хорошо, вы занимаетесь спортом, посмотрите, какая красавица. Вам сколько лет, пятьдесят восемь? А посмотрите, выглядите как та же огненная девчонка, с которой я когда-то познакомился. Куколка!

Я усмехнулась. За четверть века я знала его как облупленного. Он врал –  никакая я не куколка. Смешно: когда я впервые пришла в этот кабинет, врач казался мне старым. А сейчас ему за восемьдесят, и я вижу, что он выглядит совсем неплохо, только подсох, как древний орешник.

– Вы ведь не балуетесь самогипнозом?

Я моргнула: нет, Николай Васильевич, я им не балуюсь –  я в нем живу. Мне уже было понятно, что я могу находиться в прошлом достаточно долго, практически до самой смерти Датоши. Только чем ближе я подбираюсь к роковой дате, тем сильнее рассеивается морок, обнажая мою ужасающую реальность. Я поверила, что это злые духи прорываются в мое сознание и заставляют меня бессистемно скакать по времени.

– Я редко говорил это своим пациентам, но я тобой горжусь. Ты победила не одиночество –  одиночество нельзя победить, но ты научилась с ним жить. Ты перестала пить, перестала называть это лекарством. Ты больше не врешь себе про брак. Ты признала: «Я тоже виновата». Это много, Нино.

Мы с Николаем Васильевичем стали ближе, чем просто врач и пациент. Когда его дружеские чувства становились сильнее профессионализма, он позволял себе называть меня на «ты», и мне на душе становилось теплее от этого мимолетного признания.

– Сегодня важный день. Мы погрузимся в гипноз в последний раз. Последний гипноз –  сеанс прощания. Там, в вашем коридоре, есть «символическое пространство», «комната памяти», «место внутреннего наблюдателя» –  как только не называют! Это место, где вы поймете, что гипноз вам больше не нужен. Было бы идеально, если бы в этом пространстве вы встретили саму себя в разных ипостасях, и каждая из вас смогла бы сказать: «Тебе пора идти дальше, не держись за меня». Настало время отпустить ночных призраков.

Он был прав, я знала, что готова.

– Останешься только ты, Нино. Обновленная, с желанием жить настоящей жизнью. Ну и я, –  он развел руками. –  Я тебе больше не нужен. Зачем тебе дряхлый старик, а? Ты все еще вполне можешь найти себе мужчину! –  Он подмигнул.

Нет, я не хочу. Желание романтики истощилось. Приелись, опротивели сексуальные отношения, не привносившие в мою жизнь ничего нового. Кроме того, по моим наблюдениям, как только я подпускала мужчин к телу, они тут же теряли человеческий облик. Я так любила их, так жаждала их внимания, но с возрастом мое презрение к мужской половине оформилось в простую концепцию: я готова была рассматривать их в любом амплуа, кроме романтического.

Я закрыла глаза: мой коридор, мои двери –  я побывала за каждой. Четверть века я училась контролировать непроходимое, рвущееся на простор желание до последней капли испить самые жгучие и сладкие картины прошлого. Оно затягивало в ту пору, когда я была молода и беззаботна: любила, умирала, расстраивалась, веселилась, закрывала страдающее сознание пеленой забытья.

Я в задумчивости походила по коридору: это все будет позади. Светящаяся дверь отдавала пустотой, видимо, это и есть то самое символическое пространство, которое поможет мне отпустить прошлое без сожаления. Странно, что раньше его не было. Значит ли это то, что я никогда не была готова к этому сакральному действию так, как сейчас? Из-под двери сочился мягкий рассеянный свет. Здесь время не шло, не тикало, не торопило. Здесь не было ни вопросов, ни ответов. Только я и мое прошлое, тихо сложенное в разноцветные дверные проходы. Кажется, я только сейчас поняла, что это место было создано не для того, чтобы помнить, а для того, чтобы прощать.

Я была «доченькой», Ниношей-рыбкой, Нино, Нинеллой, Ниной, «любимой мамочкой», «его девочкой», «милой». Я улыбнулась, мысленно прощаясь с каждой дверью, за которой я была счастлива. Ладонью я дотронулась до двери и подумала об Этери. Ей всего полгода, и я нужна ей. Значит, я буду еще зваться «бабуля», «бебия Нино».

Я посмотрела на свои руки, немолодые, но еще и не старые, если не драматизировать. Да, многое позади, но многое еще впереди. Во мне крепнет стремление к побегу:

– Знаете, Николай Васильевич, тут очень смешно получилось! Прямо рядом с «комнатой прощания» как раз дверь, из-за которой мы с вами познакомились, представляете?

– Не нужно, Нино, –  сказал громкоговоритель.

– Простите, дорогой друг, я это заслужила. –  Я повернула ручку и сделала шаг.