После переговоров Леван со мной не разговаривает. Я примирительно протягиваю руку: «Ну что, обиделся, что ли? Зато как все классно повернулось!» Дэн Рожков обещал подготовить бумаги как можно быстрее.

– С тобой свяжется мой представитель, –  сказал он мне на прощание. –  Будь доступна в любое время.

Через час Ник прислал голосовое –  короткое насмешливое «ой-ой-ой-voice». Оказывается, он ангел-инвестор «Орбиты», и теперь ему нужна моя подпись на всех бумагах. Он требует взамен один приватный «вздох», только для него, или хотя бы видео.

Леван ушел, сославшись на дела. Я уже подозревала, что в Питер я буду возвращаться в гордом одиночестве, ничего не почувствовав при этом, кроме легкого сожаления.

Мы с Ником встретились через час на залитой московским солнцем террасе дорогущего ресторана. Ник был в своем репертуаре: говорил полунамеками, флиртовал и делал вид, что мы старые друзья. За прошедшее время многое потеряло яркость и значимость. Мы не виделись больше двух лет, и за это время он неуловимо изменился. Вроде что-то преобразилось лишь самую малость: губы стали чуть уже, нос чуть больше, места, где сходились луны залысин, углубились; даже щетина, которую он тщетно пытался отрастить, не прибавляла ему брутальности. Самое главное –  взгляд лишился огонька. «Без меня тебе было скучно», –  догадалась я и ощутила забытый приступ легкого самодовольства.

– Ты переехал в Москву? С Питером покончено?

– Было интересное предложение по работе, –  уклончиво сказал он. –  Часто мотаюсь туда-сюда.

– С женой?

– По-разному, –  изобразил он неопределенную реакцию. –  Что насчет тебя? Слышал про твои грузинские каникулы.

– От кого это?

Оказалось, что от Ии. Попыталась нащупать у себя внутри отзвуки былой ревности, и не получилось. Даже если они и переспали пару раз за это время, меня это больше не волновало. Я рассказала ему про Алексея Александровича (он не удивился, видимо, уже слышал), про Тбилиси и даже про Сандро. Слушал с интересом и не перебивал. «Искала себя далеко, а нашла здесь», –  закончила я и пожала плечами.

– Если ты подпишешь, это будет самый дорогой вдох года.

– Не знаю, радоваться ли…

– Ну ты же этого хотела. –  Ник издает тот сдавленный смешок, который я обожала в прошлой жизни. –  Теперь ты секс-символ эпохи.

– Только вот никто не знает, как этот секс-символ выглядит.

– Зато голос узнают с первых секунд, –  возразил он. –  Скажи мне «три, два, один» –  но на выдохе.

Я уверена, что он позовет меня в гостиницу, и раздумываю, пойти или нет. Но Ник молчит и только по-дружески целует меня в щеку на прощание: мы не договариваемся о следующей встрече. Я на секунду закрыла глаза. Больше ничего не осталось. Все позади.

Ровно в восемь пятьдесят я сажусь в поезд и, пока смотрю в окно,  а отражение моего лица накладывается на ночную станцию Ленинградского вокзала, приходит сообщение от Ника: «Ты еще в Москве?» Я грустно улыбаюсь: и вот мы опять не совпадаем –  разъезжаемся в сантиметре.

Я: «Нет, милый. Еду домой, в Питер».

Ник пишет: «Жаль, я сегодня совсем один» – и следующее сообщение: «Не знаю, зачем пишу это…»

Я: «Скучаешь, что ли?»

Он: «А ты?»

Я: «Тебя действительно не хватает, но я уже привыкла».

Он: «Я и сам привык. Где-то мы не там свернули… или, наоборот, там».

А дальше он стал писать, что завтра хочет уехать в мужской монастырь, где монахи лет пятьдесят не видели женщин. Я не сдержалась и расхохоталась на весь вагон-ресторан: представила Ника в поношенной скуфье и с кружкой кваса вместо кальвадоса. Человек, у которого было слишком много женщин, теперь ищет смысл жизни в безженственности. Я отпиваю чай из фирменного стакана; в одно мгновение Ник –  бывший барон нарковечеринок, развратник со стажем, решил податься в православие, причащаться и купаться в проруби, замаливая былые грешки. Представляю, как вытаскиваю его из Свято-Троицкого кафедрального собора, пока монахи в панике крестятся. Дальше мы трахаемся, и всю оставшуюся жизнь я мучаюсь от того, что ему со мной так же тухло, как и с его женой. Потому что дело не в ней и не во мне, а в нем. Несмотря на это, я уверила его, что мы еще молодые. А сама подумала, что он уже никогда не будет счастлив. А что насчет меня? Была ли я счастлива? Без Ника и боязни его потерять, без Алексея Александровича?

– Как такое может сочетаться? С одной стороны, ты во мне, с другой – все это… –  написал Ник.

Я впервые на полном серьезе задумалась, что мужчины намного более слабые создания, чем женщины. Мы называем это «он сделал мне больно», но иногда это просто осколки их собственного взрыва. Значит ли это, что под циничной натурой Ника всегда скрывался нытик-философ? Или мой бывший любовник разродился новой верой, потому что устал дрочить на содомию? Его новое потерянное амплуа разложило мою старую любовь на кусочки: «ностальгия», «жалость» и «женская забота». А ведь мама предупреждала, что мы начинаем стареть, когда впервые жалеем бывших.

Телефон звякнул: пришел предварительный контракт от «Орбиты» с предложением сорока миллионов рублей компенсации и сообщение от самого Дэна: «Только что дошел до стелс-операции, а это значит, что почти три часа слушал твои стоны, товарищ».

Пока один мечтает о келье, другой монетизирует мой стон –  закон сохранения баланса. Я подумала, что да –  я достаточно счастлива.