Квелафери, рисиц ме мджера –  тквилиа / Все, во что я верю, –  ложь

Если верить Сандро и другим грузинам, вино –  это чистая терапия. Нужно довести себя до кондиции хрупких трубочек, запустить дистилляцию, дать всему лишнему испариться без объяснений и выводов. Потом наступит охлаждение, в котором я обрету долгожданную самостоятельную форму.

Я поднимаю безмолвный тост за женское одиночество и ощущаю себя героиней песни. Надрывная песня, между прочим, из тех, что берут за душу, –  я запустила проигрыватель моего соседа-призрака и представила себя со стороны.

Полутемная комната, из открытого окна тянет горным воздухом. На полу брошенное платье, раскрытые книги. Нино. Голая, с мокрыми волосами и худыми разбитыми коленями, бледная как сам Питер. Браслеты да бриллианты –  все ее платье.

Она не танцует. Сначала просто стоит с закрытыми глазами. Музыка вдыхает звук в ее спящее тело: теперь Нино подражает внезапным переливам мелодии, падает на пол, и, выгибаясь, тут же поднимается. Голос с пластинки думает, что одиночество рождается в тот момент, когда никто не приходит, но Нино-то знает: одиночество –  это когда приходят, но не остаются. Когда никому не приходит в голову, что ты можешь не справляться. Никто не видел, что ее жизнь рушится, потому что Нино – красотка.

Голая Нино кружится в темноте: она принимает похотливые позы, способные оживить даже окаменевшего Ирода. Она представляет, как у ее ног задыхается, обезумев от безукоризненной наготы, целомудренный возлюбленный. Она не может заметить, что за ней с жесткой усмешкой наблюдает ее сильно постаревшая копия.

Нино двигается будто по инерции: один шаг, второй –  поворот. Половицы скрипят. Рука касается бедра. Потом груди. Потом щекочет воздух. Она зарывается в густоту своих волос, и ею овладевает первобытный сексуальный инстинкт, с которым невозможно договориться. Она съезжает по стене вниз, царапая спину о кирпич, широко разводит ноги и замирает. Нино думает не о Сандро и не о жгучем Мерабе. Она думает об Ираклии. Он единственный, кто находился рядом, ничего не требуя взамен. Она хотела представить, каково им было бы в постели, но ничего не получилось. Возбуждение распадается, как неудачная мысль.

– Я не нужна ни Нику, ни Алексею Александровичу, ни Сандро, –  задохнулась Нино.

Остатки вина отдают кислятиной, и она с диким воплем швыряет бутылку о стену. Стоит и смотрит, как оно стекает по стене, будто вылившись из бокала несчастного художника.

Проснулась я в мертвенном свете утра, сжимая в руках подушку. В голове стучало так сильно, что были неразличимы глухие удары сердца. Босиком я прошла через всю квартиру, стараясь не наступить на осколки бутылки, и вышла на балкон. На улице никого. В настороженной тишине особенно громко я прочувствовала неизбежность болезненного осознания. Мне всегда казалось, что бурное проявление чувств –  это смутный отклик каких-то древних обычаев, инстинктивное стремление докричаться до наших божественных предков или что-то вроде этого, но этой ночью, когда жизнь переворачивалась у меня на глазах, я зажмурилась и предалась отчаянию: вся нечисть, обитавшая в горах, задохнулась от моих криков.

Мне опять снился сон про «Лахту», только теперь я была уверена: никакой это не сон. Просто мое полузадушенное воспоминание воскресло.

Двенадцатое марта, вторник. Воробышек верещит: «Напиши классный текст, Нино!» Входит Лерка, он оборачивается к жене: «Милая! Ты чего без предупреждения?» Потом мои напутствия Фроське, мы курим, она убегает в свой кабинет довольная, чтобы прихорошиться.

Я иду к себе, бросаю пару вещей в сумочку: среди них очки, ключи от машины и пачка сигарет; смотрю в зеркало и улыбаюсь себе одними глазами. Моя юбка слишком короткая, а мысли –  нарочито длинные: я думаю, как отомстить Лерке за ее «эскорт». От меня пахнет душным пороком и неприятностями, как обычно. Закрываю дверь, иду через кабинет Воробышка, щурясь, достаю солнечные очки, вспоминаю, что нужно отдать четыре приказа в бухгалтерию. Как бы не так –  отложу на среду. Почти выхожу –  и чувствую, как воздух за спиной тянет, цепляет за ворот. Оборачиваюсь:  Миша сидит в кресле. «Твою мать. Долго он здесь? Слышал ли, что именно я несла Фросе?» Но Воробышек был очень расстроен, и, похоже, ему не до бабских разговоров.

– Миш, –  робко сказала я. –  Я пойду?

– Как будто я все не так делаю, Нино, –  его голос грустно гудел, и не было в нем ни капли привычной бодрости. –  Стараешься быть хорошим мужем, внимательным отцом, строишь все это, –  он обвел руками свой искусственный офис, которым гордился. –  А потом тебе достается за просто так. За то, что у кого-то слишком короткая юбка.

Я хмыкнула и повернулась, чтобы уйти.

– Она мне весь мозг вынесла. И я ей это позволяю. Видимо, несмотря на все достижения, деньги, заслуги, я все равно кажусь себе самозванцем. Мне же сорок уже. Ты видела все эти ролики в интернете? Они набирают тысячи лайков. На них я все время улыбаюсь: когда беру интервью, когда открываю новый филиал, когда пишу эту гребаную книгу про бизнес. Неужели и ты думаешь, что я счастлив?

Моего начальника понесло на задушевные разговоры –  я вздохнула и села на краешек кресла. Все мои мысли о том, что я попаду домой раньше обычного, да еще и успею выпить, устало испарились.

– Я думаю, Миш, что это все туфта. Ты мог бы лучше.

– Туфта? Думаешь, мой личный бренд –  картон?

– Дешевый причем.

Он глаза выпучил и замолчал, и я подумала, что сейчас он меня прогонит. Но Воробушек вдруг рассмеялся так, как смеются настоящие мужчины. Я с подозрением глянула на него.

– Ты охреневшая, ты это знаешь? –  сказал он.

– Возможно. Но ведь почему-то ты меня нанял.

– Хочешь честно, Нино?

Мое сердце сжалось тревожно, но я замерла в предвкушении. После слов «хочешь» и «честно» в одном предложении всегда что-то особенное происходит.

– Ты мне сразу понравилась. Тем, что ты долбанутая на всю голову.

Воробышек сказал это абсолютно спокойно, без своей привычной улыбочки, без подмигиваний и кривляний. Как мужчина, решивший раскрутить пружину до конца. Я усмотрела в его взгляде уверенность в том, что сейчас будет секс, хотя он даже еще не коснулся меня.

«Надо уйти, Нино. Тебе эти проблемы не нужны. Зачем он тебе вообще сдался?» Но я никогда не видела его таким –  во мне разгорается азарт, и я остаюсь из чистого упрямства, посмотреть, как треснет его тщательно отполированная эмаль.

– Так ты себе бабу искал, не ассистентку, –  нагло сказала я, стараясь не выдать своего восторга от оборота, который приняла беседа.

– Выходит, так.

– Так и думала.

– Поэтому согласилась?

Я кидаю сумку на пол, подхожу и аккуратно усаживаюсь ему на колени.

– Теперь моя очередь. –  Его руки инстинктивно обхватывают меня за бедра, я прогибаюсь и скидываю туфли. –  Ты хотел быть хорошим, –  шепчу.

– Хотел, –  его дыхание рвется.

– Лучше бы ты стал настоящим.

Он заводится с полуоборота, быстро раздевает меня, я старательно помогаю. Поцелуи –  мои жаркие и его скользкие. Мне кажется, что кто-то приоткрывает дверь, но мы этого не слышим. Он путается, когда снимает ремень, дергает его и матерится. Я встаю на колени и стаскиваю с себя нижнее белье. Теперь мы друг перед другом полностью раздетые: я насмешливо пялюсь на него, не отрывая взгляда, он смотрит куда угодно, только не на мое лицо.

– Можно трогать, –  говорю.

Когда он входит, в голове спазм радости и вины. Я все еще не верю, что допустила это. Он трахает меня стоя, вжимает мою спину в дипломы 35 UNDER35, «Михаил –  семьянин и бизнесмен». Я задеваю кофемашинку ногой: дешевые капсулы «кардамон-латте», которыми Фроська угощает посетителей, летят на пол. Из-за ужасного грохота он сбивается с ритма на секунду, но не оглядывается. Я откидываю голову назад и слегка подталкиваю его в себя бедрами, чувствую, что это заводит, –  он сразу продолжает резче, как будто мы снова начали, хочет вернуть себе контроль. Руками я держусь за стол, тот самый, за которым еще днем я материла его про себя на чем свет стоит. Воробышек берет быстрый темп, скользит внутри до самого конца. Я задыхаюсь, понимаю, что это работает, только когда слышу собственные хрипы. Питер смотрит за нами через гигантские окна, а я бы хотела, чтобы Лерка увидела, как с ее мужа слетают все маски, одна за другой.

Когда я одеваюсь, он облизывает мой живот, неловко, почти нежно, будто это что-то исправит, говорит:

– Ты охренительная женщина, Нино, ты могла бы сделать меня счастливым. Жалко, что на таких, как ты, никто не женится.

В тысячах километрах от этого места я стою на балконе, где расплескался молочными кругами лунный свет, и курю уже четвертую сигарету. Значит, это все происходило со мной: в тот день я переспала с Воробышком, а не Фрося, поэтому мы с ней больше не подруги. Как же я могла забыть такое?

Я вспомнила историю Николая Васильевича про парня и кролика, того самого, который боялся лифтов, а потом выпрыгнул из окна. Что заставило меня вытеснить это воспоминание и заменить его новым и безобидным? В нем я прихожу домой и потом целый год гадаю, почему Фроська не отвечает на мои звонки. Мне становится страшно:  сколько всего еще я могла забыть?