Гемо начучит ки ара, гулит гансазгвре / Определяй вкус не по скорлупе, а по ядру

Сегодня Сандро разбудил меня в начале одиннадцатого:

– Дила мшвидобиса, чемо сицоцхле[26]. Ты теперь знаменитость, знаешь?

Я встрепенулась:

– Что? Почему?

Он поцеловал меня и показал двадцатисекундный срез из подкаста TBILISOUL: на видео я взмахиваю руками и на ломаном грузинском кричу, что город остается чужим, пока не найдешь здесь подходящего себе любовника. Я это сказала? Мне что, правда никто не нужен? Ни дети, ни Ия, ни Питер? Я смотрела на эту женщину из ролика, на то, как она дернула плечом в момент «никто и не нужен», на уставшую плавность ее движений: она словно флиртует с публикой, чтобы не сойти с ума. Легкая, эротичная Нинелла нравилась мне больше, чем разочарованная Нино. Я рассмеялась.

– Ты всегда смеешься, когда возбуждена? –  спросил он, целуя мою шею.

– Возбуждена минутной славой или тобой?

– Я лучше, чем минутная слава.

– Даже, наверное, лучше, чем пятиминутная.

– На просмотры смотри. Уже больше миллиона, а еще полудня нет.

Я пролистываю комментарии медленно, полчаса спустя, кажется, прочитаны не более пятидесяти. Некоторые перечитываю по несколько раз –  письменный грузинский дается очень тяжело: «Наконец кто-то это сказал», «Богиня», «Кто такая, где живет, как с ней подружиться??», «Хочу быть ее подходящим любовником», «Я грузинка. Мне стыдно, что мы часто закрыты. Ты напомнила, как звучим, когда открыты», «Если бы у грузинского языка был акцент, то он бы звучал твоим голосом», «Экспатка заявила, что грузинский мужчина –  это пропуск к Тбилиси», «Знаменитость на 20 секунд. Выложи еще что-нибудь про свою грудь, просмотров добавится», «Если «подходящий любовник» –  это все, что нужно для адаптации, может, и не стоило приезжать», «Очередная русская приехала нас учить, как чувствовать Тбилиси через постель. Позорище».

– Ну хватит, –  Сандро ловко вытащил из моих рук телефон. –  Сначала на рынок.

Будничная реальность каждого нового дня начиналась с утреннего рынка рядом с парком Муштаид, который в народе прозвали «дизертиркой». Здесь все было приторно натуральным, как в странной сказке: базар был непричесанный, наполненный гулюкающими голосами, бродячими животными и жирными мухами, быстро ползущими по сахарным фруктам. Если бы моя брезгливость могла кричать, она бы заполнила все это бескрайнее, смыкающееся над головой пространство; но это была эмоция Нино, тогда как Нинелла смело шагнула вперед и без тени смущения взяла пластиковый стаканчик с гранатовым соком.

Справа на развале продают специи: сванскую соль, уцхо-сунели, чабер, омбало. Вдыхаю пыльный жар черного перца –  через нос и прямо в сердце. Мне невозможно отделить один запах от другого –  их гуща: пряных, горьких, рыбных, резких, замешанных в едкую какофонию. Нино мечтает о том, чтобы перебить все это запахом табака. По другую сторону рассыпаны бабульки, как с открытки: морщинистые и носатые, у каждой длинные коричневые пальцы, шарящие в корзинах с квашеным, маринованным; перед каждой выставлены баночки с соленьями, у одной свернувшаяся в кочаны капуста, у другой –  бычье сердце застыло в стеклянной банке.

– Пробуй, девочка, –  беззубо улыбается одна.

– Все здесь через «пробуй», –  ворчу я.

– Привыкла жить без вкуса? –  спрашивает Сандро.

Нино делает шаг назад, а Нинелла позволяет бабке засунуть себе в рот что-то плесневелое на вид и на вкус абсолютно тошнотворное.

– Это молоканки, –  объясняет Сандро.

– Кто такие молоканки?

– Очень особенные женщины. Христиане с характером.

Выясняется, что его бабушка, та, которая оставила ему квартиру, была молоканкой. Она делала густое молоканское подсолнечное масло. «В нем много солнца, запаха дыни и свободы –  всего того, чего тебе не хватало в Петербурге».

– Ты умеешь выражаться не фигурально?

– Умею. Только зачем? Ешь.

Вспыхивают яркими цветами заросли овощей. Осенние краски продуктового рынка –  гранаты и хурма. Нинелла не замечает грязи и мух, только щедрость –  ахалцихскую картошку, лопающийся на зубах виноград, томаты по два лари, пахучие темно-бордовые клубничины с вдавленными внутрь упругими зернами.

– Что это, можешь сказать? –  Сандро показывает на барашка.

Я морщу лоб, пытаясь вспомнить:

– Цхели –  горячий[27].

– Уверена? –  улыбается Сандро.

– Да.

Он оглядывается кругом и, нисколько не смущаясь торговцев, хватает меня за задницу: «В твоем несовершенстве такая сексуальность».

Как только время стало подходить к вечеру, Сандро стал меняться на глазах. Грузия бастовала. Беспорядки вспыхивали и в тихих окраинах, и в достопочтенных районах типа Ваке; позавчера, не выдержав накала температур, горел Боржомский рынок. Мы встретились с Лукой, Ираклием и Мариам на Руставели и теперь стояли напротив монументального здания с колоннами.

– Как только стемнеет окончательно, мы высветим на здании парламента гигантскую проекцию. Ты подправила, Мариам?

– Да. – Она показала на телефоне пустой человеческий силуэт c надписью «Запрещено» на месте полового органа.

Сандро даже не взглянул, но кивнул и сказал:

– Лука отвечает за технику. Возьми двух помощников, тебе рук не хватит. Задача –  включить человечка и подсветить наши фигуры. Смотрите сюда, –  он показал на здание. –  Мы стоим на этом возвышении у центральной арки: я и Нинелла слева, Ираклий и Мариам –  вот тут. На лица надеваем маски, весь инвентарь складируем за последней колонной.

Мариам слушала его и смотрела на здание с отвращением. Ее голый живот излучал абсолютную сексуальную свободу.

– Может, лучше коробки? –  предложил Ираклий. –  Типа цензура, голова как объект.

Я подумала, что буду очень глупо выглядеть с картонной коробкой на голове, но, к моему сожалению, Сандро сказал, что это «действительно неплохо», и дальше они стали думать о том, где быстро найти коробки.

– Надеюсь, вы там будете стоять голые? Хоть будет на что посмотреть! –  хохотнул Лука.

– Я могу, –  Мариам задержала во рту глоток воды и со смехом опрыскала ей свой живот.

– Все же лучше без этого, –  произнес Сандро. –  Голые мы далеко не убежим. Ираклий, за тридцать минут до перформанса пишешь объявление, пусть приходят посмотреть. Человек двести придет, а может, и больше… Канал мониторят, поэтому времени у нас будет от силы три-четыре минуты, пока не появятся полицейские. Ты, Лука, стоишь до последнего. Как только пойдет список слов, которые нельзя говорить: «гендер», «любовь», «искусство», мы разбегаемся в разные стороны, а ты сворачиваешь всю технику и ретируешься, понял?

– Я хоть раз подвел?

– Может, еще добавим слова? –  предложила Мариам. – «Тело», «секс», «импульс»?

«„Тело“, „секс“», –  передразнила я про себя. Лучше бы я это сказала. Нино бы так и сделала, вместо этого Нинелла упрямо смотрела себе под ноги.

Ираклий, который давно привык, что все идеи озвучиваются за несколько часов, а то и за несколько минут до начала любого действа, неопределенно махнул головой.

– Мари, я смотрю, тебе неймется… Тут надо действовать тоньше прямых слов. Впрочем, «тело» запишу, подходит.

– Дойдем до штаба, тут близко.

В штабе я уже была несколько раз. Это была просторная трехкомнатная квартира, забитая техникой и алкоголем. Там постоянно толкалась какая-то молодежь. Они боготворили TBILISOUL и мнили за честь помочь своим кумирам в организации любых протестных работ.

– Мне кажется, Руставели стал выглядеть как фотохостинг, только с плохой погодой, –  рассуждала девчонка на вид не старше шестнадцати лет.

– Разве плохо?? А ты была на ртвели, Кети? Ужас. Без вина ты в этом городе даже легализоваться не можешь.

Увидев нас, они взорвались приветствиями.

– Сандро! Сандро! Готово! –  Какой-то парниша уже тащил четыре коробки для наших голов.

В центре гостиной стоял молодой мужчина. Готова поклясться, я никогда его не встречала, но он показался мне смутно знакомым. Весь в черном: и потрепанный костюм, и рубашка, расстегнутая на шее. Изящные руки с длинными тонкими пальцами взлетали к лицу, описывали в воздухе ломаные дуги, замирали на мгновение и снова срывались в резкое, нервное движение, будто пытаясь ухватить ускользающую мысль. Его слушали внимательно. Две девчонки в неформальной одежде: рваные колготки, темные худи –  прикрывали рты, не сводя с него глаз.

– Нас учили молчать, но мы –  дети тех, кто стрелял! –  говорил он чуть срывающимся голосом. –  Мой отец человек «войны чести», эпохи, когда мужчины убивали за идею, честь, женщину. Он был мхедрионцем. Отец воевал за свободу, но умер от рук своих же! Это не только моя травма, это наша коллективная ноша! Мы –  сыны тех, кого предала история. Сегодня я поднимусь по ступеням здания парламента и зачитаю имена погибших в 90-е! Те, кто убил их, теперь сидят в правительстве и называют себя «хранителями традиций», а? Позор! Они все время кого-то защищают. От чего? От свободы!

– Кто это? –  спросила я у Сандро.

– Демна Беридзе. Его отца застрелили в 1992-м.