В детстве, когда он еще жил в детдоме, Вафик мечтал стать летчиком. Но воспитательница Марина Яковлевна объяснила ему, что в летное училище может поступить только такой мальчик, у которого железная воля и железное здоровье. Тогда же Марина Яковлевна посоветовала ему пойти после восьмого класса учиться на фокусника. Она сказала, что в больших городах, Москве и Ленинграде, есть специальные цирковые школы, в которых из ребят готовят фокусников. Однако Вафик серьезно отнестись к ее словам не мог, фокусы он совсем не любил, а если и показывал их иногда, то лишь потому, что ребята его очень просили об этом.

В городе, на окраине которого располагался детский дом имени Луначарского, никакого летного училища, конечно, не было и в помине. Кроме того, Вафик и сам отлично понимал, что и здоровье его, и воля отнюдь не железные. Поэтому, окончив восьмой класс, он вместе с другими мальчиками и девочками из их группы подал заявление в единственный имеющийся в городке техникум — ветеринарный.

Ничего определенного нельзя было сказать о том, любил ли он животных. Животное, с которым приходилось до этого Вафику иметь дело, была всего лишь престарелая кобыла Машка, прикрепленная к их детдому. Запрягать Машку и брать в руки вожжи, когда они выезжали за дровами в лес, Вафику, конечно, нравилось. Тем не менее ему нужно было получить какую-то специальность, а эта, наверное, была не хуже многих других.

И все-таки ветеринаром Вафик не стал. Марина Яковлевна, которая без устали пеклась о каждом из своих воспитанников, в один прекрасный день написала и отправила письмо в адрес Московского цирка. В письме она подробно рассказывала о необычайных способностях Вафика, рожденного именно для цирка, и сетовала на то, что он зарывает свой талант в землю.

Ответа на свое письмо Марина Яковлевна так и не получила. И потому была несказанно удивлена, когда месяца через два в детдом явился человек, который приехал из Москвы специально для того, чтобы познакомиться с Вафиком. Марина Яковлевна взволновалась и удивилась еще больше, когда узнала, что приехавший незнакомец по профессии своей — врач, точнее — научный работник и к цирковому искусству никакого отношения не имеет. При этом было совершенно непонятно, каким образом попало в его руки письмо Марины Яковлевны, адресованное цирку.

Встревоженная воспитательница попыталась было выяснить, почему этот научный работник заинтересовался Вафиком, но врач, хмурый, сосредоточенный человек неопределенного возраста, на вопросы ее отвечать не стал, а попросил поскорее привести из общежития веттехникума Вафика, где тот теперь жил. В ожидании мальчика гость согласился осмотреть выставку детских рисунков, посвященную Советским Вооруженным Силам, но смотрел он на рисунки все так же хмуро, продолжая, как видно, думать о чем-то своем.

Когда Вафик в сопровождении завхоза появился на пороге детского дома, он знал лишь одно: из Москвы приехал человек, которому почему-то захотелось посмотреть на его фокусы. Новость эта нисколько не обрадовала Вафика. Как мы уже говорили, показывать фокусы он не любил и с годами, подрастая, делал это все реже и реже. В глубине души он считал, что это занятие недостойно мужчины. Вот почему при встрече с гостем Вафик не обнаружил никакого восторга, казалось наоборот, что его покинула даже присущая ему приветливость. Более всего он был в этот момент озадачен тем обстоятельством, что из-за неожиданной помехи не успеет выучить к завтрашнему дню виды паразитов, вызывающих кишечные заболевания у парнокопытных.

Казалось, что и гость в свою очередь был разочарован видом Вафика. Он оглядывал недоверчиво щуплую фигурку мальчика, его узкое лицо с черными печальными глазами и чуть поморщился, когда услышал глухой, немного шепелявящий на звуке «з» голос Вафика.

Марина Яковлевна провела их в кабинет директора, где Вафик должен был продемонстрировать перед приезжим человеком свои фокусы. По лицу Марины Яковлевны, присевшей на стул у стены, можно было догадаться, что она страшно волнуется. Глаза ее то и дело обращались с тревогой и мольбой в сторону совершенно безучастного Вафика. И только из-за этого непонятного ему ее волнения, жалея воспитательницу, Вафик вдруг решил сделать все, о чем его просили, как можно лучше. С понуро опущенной головой он шагнул на середину комнаты. Глаза его были полузакрыты, пальцы рук едва заметно вздрагивали.

Обычно, когда Вафик выступал перед ребятами, они после каждого его фокуса хлопали в ладоши, смеялись, громко кричали: «Во дает!» или «Молоток!». На этот же раз во время «сеанса» в комнате царило гробовое молчание. Директор и Марина Яковлевна, давно уже привыкшие к «чудесам» Вафика, бросали вопросительные взгляды на приезжего, желая отгадать, какое впечатление производят на него фокусы. Но прочесть что-нибудь на застывшем, хмуром лице гостя было трудно. Выражение это не изменилось даже тогда, когда Вафик смело назвал не только имя и отчество приезжего, но также имена его жены, тещи и непосредственного начальника по работе.

Когда все известные Вафику фокусы были продемонстрированы, гость повернулся к директору и строго сказал, что забирает Вафика с собой в Москву. Директор в ответ важно кивнул, а Марина Яковлевна вытащила из рукава жакета носовой платок и приложила его к глазам. Она полушепотом доверительно сообщила гостю, что Вафик очень хороший мальчик и что она всегда верила в то, что он станет знаменитым артистом. Тут Вафик робко напомнил собравшимся, что он как-никак теперь студент и поэтому поехать в Москву до прихода зимних каникул не сможет. Приезжий человек в ответ на это неодобрительно покачал головой и заметил, что скорее всего Вафик в столице долго не задержится, а в скором времени вернется обратно в свой техникум. Вафик собрался было еще что-то промолвить, но Марина Яковлевна сделала ему страшные глаза, и он промолчал.

Однако он сразу повеселел, узнав, что скоро вернется назад. Фокусником ему по-прежнему становиться не хотелось, но побывать еще раз в Москве он был не прочь. Он был там уже один раз, когда детдомовцев-старшеклассников возили на десятидневную экскурсию в столицу. Утром следующего дня Вафик собрал нехитрые свои пожитки, сердечно распрощался с Мариной Яковлевной и директором и попросил передать ребятам, что он скоро вернется назад.

Однако ни в техникум, ни в детдом Вафик больше не вернулся, а остался навсегда жить в Москве. Фокусником он, правда, никаким не стал, потому что комиссия, перед которой пришлось Вафику выступать по приезде в столицу, никакого отношения к цирку не имела. Спустя два года Вафик без отрыва от производства закончил школу-десятилетку и получил аттестат зрелости. Что же касается самого «производства», то он тут же был зачислен на должность младшего научного сотрудника в одном из исследовательских институтов. На территории этого же института Вафику отвели отдельную комнату, где он мог жить. Два раза в месяц он получал зарплату, которая в несколько раз превышала стипендию ветеринарного техникума. Вот это последнее обстоятельство более всего и поражало Вафика: ведь выходило, что довольно большие деньги он получал просто так, можно сказать, ни за что.

И в самом деле, работа, которую он выполнял здесь, в институте, была странной. По существу, Вафик не делал ничего, если не считать «фокусов», которые ему приходилось теперь показывать бесконечное число раз. Зато с ним самим много чего делали. То и дело люди в белых халатах измеряли его давление, вес и рост, брали на исследование кровь, заставляли становиться перед рентгеновским аппаратом. Укрепляя у него на голове металлический обруч со множеством отходящих в сторону проводов, они усаживались вокруг Вафика в кружок и что-то сосредоточенно записывали в блокноты.

В институт приезжали одна за другой какие-то комиссии, и ему снова и снова приходилось показывать все, что он умел. Каждый раз во время этих выступлений на него обрушивался град вопросов. И хотя вопросы эти были почти всегда одни и те же, отвечать на них ему было нелегко. Чаще всего собравшиеся в зале люди хотели узнать что-нибудь о его родственниках — матери, отце, братьях и сестрах. Но он никак не мог удовлетворить их любопытство, потому что о своих родственниках не знал ровным счетом ничего. Его, двухлетнего, нашла милиция на вокзале большого города, то ли забытого родителями, то ли ими подброшенного. Он знал тогда лишь то, что зовут его Вафиком и что мама (он назвал ее узбекским словом «ата») ушла. Можно было, исходя из этого, предположить, что мать Вафика по национальности была узбечка. В то же время ребенок, зная отдельные узбекские слова, лучше понимал русский язык. Неизвестно, о чем могло свидетельствовать это обстоятельство.

Очень часто его также спрашивали и о другом: когда именно обнаружил он в себе свои необыкновенные способности. Но и на этот вопрос точного ответа вопрошавшие не получали. Вафик, например, помнил, что, учась в школе, он мог почти всегда заранее предсказать тот момент, когда учитель вызовет его к доске. На потеху классу он не раз поднимался с парты и, крадучись, двигался вперед по проходу, когда учитель еще рыскал по журналу глазами, отыскивая его фамилию. Более того, он безошибочно мог угадать и другое — кого из ребят вызовут через минуту.

— Крот! — лихорадочно шептал он соседу по парте. — Атас! Поднимайся! Сейчас тебя!..

Он не успевал договорить, потому что в этот момент учитель поднимал голову от журнала и выкликал:

— Кротов!

Тогда же, еще в начальных классах, Вафик и начал показывать ребятам фокусы. Он легко отгадывал слова, которые его товарищи по очереди писали на промокашках, прикрывая от него написанное. Он отыскивал вещи, спрятанные в партах и карманах, и мог назвать по имени каждого, кто входил в комнату из коридора, хотя глаза его при этом были завязаны. Слава его как фокусника росла, и вскоре Вафик сделался непременным участником художественной самодеятельности детдома. Каждый раз на утреннике после его номера выходила на сцену Марина Яковлевна и объясняла ребятам, что чудес на свете не бывает, а то, что они сейчас увидели, — всего лишь ловкость рук, с помощью которой фокусники всегда создают у зрителей иллюзию чуда.

Но сам Вафик с Мариной Яковлевной в глубине души не соглашался, руки его были здесь совершенно ни при чем. Но объяснить, что же было тут «при чем», он никогда не умел. Просто в какой-то момент, стоя рядом с другим человеком, Вафик начинал ощущать, что «содержание» чужой души начинает переливаться в него, вроде того как переливается жидкость в сообщающихся сосудах. Разумеется, такое с ним происходило далеко не всегда, а если и происходило, то не сразу. Перед этим надо было как-то отвлечься от собственных мыслей, прислушаться и поймать текущую откуда-то струю.

Между прочим, долгое время Вафик был уверен в том, что такое умеют все, что это — свойство, присущее каждому человеку на земле, точно такое же, как обоняние или зрение. Он был страшно поражен, когда однажды убедился в том, что это — его особый дар, какого другие люди не имеют. Открытие не только ошеломило Вафика, но и подействовало на него угнетающе. Ему вовсе не хотелось быть каким-то особенным, выделяться среди других. Он попытался было утаить свое умение читать чужие мысли, как утаивают физическое уродство, но было уже поздно. В детдоме к нему крепко прилипла кличка Фокусник, и ребята, и Марина Яковлевна всерьез обижались на него, когда он пробовал уклониться от участия в самодеятельности.

Теперь здесь, в Москве, от него требовали тех же самых фокусов взрослые, серьезные люди, научные работники. Его возили на конференции и симпозиумы, он нередко ездил в другие города и области, а еще через год стал выезжать на научные конференции и съезды за границу.

Там Вафик увидел чистенькие красивые города, ярко одетых людей, услышал чужую, непонятную ему речь. Но вопросы, которые задавали ему на симпозиумах через переводчика, оказались уже хорошо знакомыми. Знакомо ему было и выражение, появляющееся на лицах зрителей после того, как он показывал им все, что умел. Они глядели на него изумленно, почти испуганно. Разница была лишь в том, что иностранцы во время сеанса издавали иногда непонятные ему возгласы, срывались с мест, подходили ближе. Они фотографировали его, заглядывали ему в лицо, даже пытались дотронуться до него руками. Иногда они начинали о чем-то препираться с профессором, всюду сопровождавшим Вафика, и тогда некоторые «фокусы» приходилось показывать дважды. В такие моменты Вафик догадывался, что его почему-то подозревают в обмане, злился, и это мешало ему как следует сосредоточиться. Тогда профессор, и сам заметно нервничавший, негромко повторял:

— Спокойно, Вафик, спокойно!

Потом они вместе с профессором ехали куда-то на банкет, где к Вафику подходили незнакомые люди, разглядывали его в упор, жали ему руки, поднимали в его честь бокалы. Но пить спиртное Вафику профессор строго-настрого запретил, и потому в бокале перед ним всегда был налит сладковатый лимонад, которого он терпеть не мог. В дни таких симпозиумов Вафику не раз случалось видеть свою фотографию на страницах газет, однако прочесть, что именно пишут о нем, он не мог.

— Вафик, — сказал ему как-то, улыбаясь, профессор, — ты у нас становишься знаменитостью. Они вот тут признают, что у тебя необыкновенный дар.

И тогда вдруг неожиданно для профессора Вафик в ответ сказал такое, от чего его собеседник долго не мог прийти в себя.

— А что толку? — спросил Вафик. — Какой смысл в этом моем необыкновенном даре?

— То есть как «что толку»?! — вскричал в негодовании профессор. — Как это «какой смысл»? Что ты всем этим хочешь сказать, объясни, пожалуйста!

И Вафик объяснил:

— Я хочу сказать вот что: кому этот мой дар принес радость? Кому помог, кого и от чего спас?

— Ну нет! — закрутил головой профессор. — Так утилитарно рассуждать нельзя. Твой дар ценен для развития нашей отечественной науки, и ты должен это прекрасно понимать.

Между тем Вафик и в самом деле не очень хорошо разбирался в том, зачем он нужен науке, и, может быть, как раз поэтому мало радовался своим успехам. Бесконечные поездки и выступления порядком утомляли его, одни и те же вопросы давно надоели, в окружении людей, глядящих на него с изумлением и восхищением, он откровенно скучал.

Теперь, гуляя в свободные часы по улицам города, Вафик выискивал в толпе молодых людей, своих сверстников, постоянно спешащих куда-то, шагающих энергично, широко. Он провожал их глазами и думал о том, что у каждого из них есть где-то свой дом, своя семья, есть и какое-то вполне настоящее дело, в то время как он занимается чем-то таким, что трудно назвать делом, работой. Именно по этой причине застенчивый от природы Вафик не решался знакомиться с девушками. Девушки, думал он, любят летчиков, геологов, спортсменов. А что он сможет рассказать о себе, когда они спросят, кто же он такой? Здесь, в большом городе, у Вафика не было и друзей. Все его коллеги по институту были намного старше его и в друзья ему не годились. Те же, с кем вместе он рос, давно разъехались по селам и городам, связь с ними оборвалась сама собой.

Вот почему получалось, что все свое свободное от работы время Вафик проводил чаще всего в одиночестве. Ему нравилось бродить без всякой цели по улицам, бульварам и переулкам. Иногда при этом он позволял себе небольшие развлечения. Среди спешащих по своим делам прохожих Вафик выбирал кого-нибудь одного и шел некоторое время за ним следом. И, шагая так, глядя в затылок впереди идущего человека, он постепенно начинал ощущать себя кем-то другим, чужие мысли и ощущения пьянили его точно вино, так что он даже спотыкался на ходу. Случалось и такое, что по утрам его начинало поташнивать от чересчур обильных завтраков, съеденных не им. Вечерами же руки и ноги Вафика наливались свинцовой усталостью какого-нибудь торопящегося домой рабочего.

Однажды он долго шел по улице Кирова следом за молодой женщиной, пораженный силой ее тоски. Вафику казалось: встречные прохожие должны были остановиться и кинуться ей на помощь. Но люди быстро проносились мимо, ничего не замечая. Когда же он сам, оказавшись рядом с ней на перекрестке перед красным светофором, с робким участием дотронулся до рукава ее пальто, женщина бросила на него холодный взгляд и торопливо побежала через улицу…

Шел уже третий год его жизни в столице, когда Вафик решил съездить в свой детский дом, чтобы навестить Марину Яковлевну. Она регулярно посылала ему длинные письма, в которых сообщала о всех детдомовских новостях, о новичках, поступающих к ним, и о тех, кто, подобно Вафику, уехал, но поддерживал связь со старыми воспитателями. Иногда Вафик отвечал ей, очень скупо при этом рассказывая о своей жизни и работе. Она знала лишь, что он занимается какой-то научной работой в институте, что много ездит и бывает даже за границей. «Я бесконечно рада за тебя, Вафик, — писала ему Марина Яковлевна. — Весь наш коллектив педагогов по праву гордится тобой и верит, что тебя ждет большое научное будущее».

Перед отъездом Вафик походил по столичным магазинам и накупил для всех подарков. Для ребят из младших групп он купил в «Детском мире» на площади Дзержинского несколько настольных игр, мячей и кукол. В соседнем гастрономе — конфет и печений разных сортов. Для Марины Яковлевны подарок у него был припасен давно. Года полтора назад в одном заграничном городе Вафик случайно увидел в витрине магазина пушистый белый свитер. Тут же, в витрине, лежала розовая карточка с ценой. Удивившись дешевизне такой красивой вещи, Вафик вошел в магазин и неизвестно зачем купил этот женский свитер. С покупкой в руках он вернулся к себе в гостиницу, размышляя по дороге о том, что когда-нибудь он подарит этот свитер девушке, с которой познакомится. Но знакомой девушки у Вафика так и не появилось, и теперь он укладывал на дно чемодана белый свитер, чтобы отвезти его Марине Яковлевне.

Отправляясь в родные места, Вафик больше всего опасался того, что в детдоме его станут расспрашивать о работе в институте. Однако получилось так, что и ребята, и воспитатели спрашивали его совсем о другом: о Москве и его заграничных путешествиях. И Вафик добросовестно вспоминал и рассказывал и о Москве, и о том, где он побывал и что видел.

Вечером того же дня он сидел с Мариной Яковлевной в ее маленькой, заставленной книжными полками и цветами в горшках комнате. Они пили чай, и Вафику было почему-то очень приятно видеть, что все в этой комнате осталось точно таким же, каким было и до его отъезда. Изменилась, пожалуй, только сама Марина Яковлевна. За три неполных года, что они не виделись, она заметно постарела и как будто уменьшилась в размерах. Но и Марина Яковлевна, посматривая на своего воспитанника, недоверчиво покачивала головой, так, словно она с трудом узнает его. В самом деле, Вафик из долговязого, чрезвычайно худого и нескладного мальчика превратился в статного и вполне элегантного молодого человека.

— Вафик, Вафик… — вздыхала растроганно воспитательница и прикладывала к глазам носовой платок. — Кто мог подумать, что ты станешь таким красавцем, тебя просто не узнать…

Тут Вафик вынул из пакета и положил ей на колени белый свитер, упакованный в прозрачный целлофан. Марина Яковлевна сначала замахала на Вафика руками, потом опять всплакнула и, наконец, удалилась за ширму, чтобы примерить обновку. Стоя перед зеркалом, она ахала теперь уже от восторга и несказанно удивилась тому, что Вафик каким-то образом в точности угадал ее размер.

Потом они вспоминали ребят, всех по очереди, из тех, кто вместе с ним окончил восьмилетку. Марина Яковлевна рассказывала о каждом, не забывая и не пропуская никого. Саша Кротов и Миша Водовозов окончили веттехникум и работали здесь, в области. Анечка Волгина отыскала в городе Куйбышеве тетку. Сейчас она учится там в педагогическом институте на дошкольном отделении. А Леня Строев…

— Ты ведь помнишь Леню? — Марина Яковлевна улыбалась, и в улыбке ее видна была гордость. — Леня наш стал машинистом. Водит составы в Сибири, недалеко от БАМа. Вот так. А Назима Хафурова ты помнишь?

Он помнил всех и теперь грустил оттого, что никого из них не было здесь, в детдоме. Незнакомые ребята ходили за ним стайками, смотрели ему в рот, ведь им объяснили, что Вафик — известный ученый из Москвы. Но эти ребята не могли заменить ему тех, старых его друзей.

Он собирался провести в детдоме весь свой отпуск, навестить Мишу и Сашу Кротова, работавших ветеринарами в нескольких километрах отсюда. Однако не прошло и недели, как вдруг из Москвы на имя Вафика пришла телеграмма. Профессор просил его срочно вернуться, чтобы присутствовать на внеочередной, чрезвычайно ответственной конференции.

Возвращаться в Москву Вафику не очень хотелось, хотя здесь, в детдоме, как он с грустью убедился, все стало иным, чужим, да и он сам сделался для них чужаком. Конечно, и Марина Яковлевна, и директор, нянечки и повариха помнили его и были рады его приезду. Но все-таки главным в их жизни был уже не он и его выросшие товарищи, а совсем другие, незнакомые ему маленькие дети.

Когда он вернулся назад в институт, то узнал, что слова об ответственной конференции в телеграмме были неточными. Вафику на этот раз предстояло выступить совсем не на конференции, а перед каким-то большим начальством, приезд которого заранее повергал в трепет его профессора. Если все сойдет хорошо, проникновенно объяснял профессор Вафику, то их кафедра, и даже весь их институт, сможет наконец развернуться по-настоящему. В противном же случае, если «фокусы» Вафика начальству не понравятся, то их общую исследовательскую работу могут закрыть, как неперспективную.

В ожидании решающей встречи профессор волновался до такой степени, что за день до нее лицо его и руки покрылись аллергической сыпью и температура к вечеру поднялась до тридцати семи и пяти десятых. Вафик же, которого предстоящие события касались куда больше, чем профессора, никакого особенного волнения не испытывал. К будущему ответственному испытанию он относился как к обычной, порядком уже надоевшей работе.

В тот знаменательный день он вошел в хорошо знакомый ему конференц-зал и тотчас же почувствовал необычную торжественность обстановки. На сцене возле кафедры стояла огромная ваза с пышными розовыми цветами, на окнах висели новые занавески, а на сцене прямо против двери красовалась яркая диаграмма, отражающая достижения института в текущей пятилетке. Большой зал казался пустым. Лишь в первом ряду сидели на стульях четыре незнакомых ему человека. Перед ними, склонившись, стояли облаченные в белые халаты профессор и ассистент. Тот самый, который когда-то приезжал за Вафиком в детдом.

Когда Вафик появился в дверях, профессор громко объявил, что сейчас они с помощью младшего научного сотрудника — он широко повел рукой, представляя собравшимся Вафика, — проведут серию опытов, наглядно демонстрирующих ту серьезную работу, какую проводит их кафедра.

Текст этот был Вафику хорошо знаком: перед каждым его выступлением профессор говорил почти всегда одно и то же. Новым для него сейчас было то внутреннее волнение, которым был охвачен профессор и которое вряд ли замечали люди, сидевшие на стульях. Но скрытые корчи профессора болезненно, как электрические разряды, ударяли по нервам Вафика и мешали ему сосредоточиться. С трудом удалось ему взять себя в руки и начать работать.

Сначала он прочел машинописный текст, упрятанный в черный плотный конверт. Потом Вафик разглядел сквозь толстый фанерный лист картинку — домик с дымящейся трубой, которую один из гостей нарисовал на обратной стороне листа. Когда же Вафик после этого перечислил предметы, находящиеся в карманах художника, гости принялись восторженно аплодировать.

И тут профессор объявил, что сейчас они перейдут к самой важной части эксперимента. С улыбкой поклонившись наиболее солидному гостю, профессор пригласил его подняться на сцену и занять здесь место в кресле. Профессор объяснил, что сейчас их младший сотрудник сделает попытку прочесть мысли другого человека. Недоверчиво усмехаясь, толстяк поднялся со стула и, поддерживаемый под локоть профессором, взгромоздился на сцену. Пока он продвигался к креслу, можно было заметить, что костюм его из дорогой импортной ткани был сшит руками превосходного мастера. Однако и этот прекрасный мастер при помощи своего искусства преобразить полностью заказчика не смог. Ибо дряблое, расплывающееся под тканью, словно жидкое тесто, тело сминало строгие линии костюма, превращая его в бесформенный, безобразно вздувавшийся при каждом шаге мешок.

Высокий гость устроился наконец в кресле и взирал теперь оттуда на Вафика с надменной холодностью. Из-за спинки кресла на Вафика смотрел и профессор, но на его лице отражалось совсем другое: это была безмолвная отчаянная мольба.

Ка минуту Вафик отвернулся, чтобы не видеть обоих. Испытуемый должен был в это время задумать какое-то желание, которое Вафику предстоит угадать и исполнить. Вафик же старался как можно быстрее вытеснить из головы все посторонние мысли, заглушить в себе то, что могло помешать ему расслышать импульс, соприкоснуться с чужой душой, о которой известно только одно: что это — потемки.

…Первое, что удалось ему ощутить, было внезапное удушье от тесноты, нездоровой спертости. Он отчетливо услышал слабую, угасающую пульсацию стареющего, разлаженного организма, и вслед за этим на него навалилась тупая боль от несварения желудка. Но, кроме этого, не было ничего. Он шарил и шарил напряженно в душной темноте и был похож на слепца, который, вытянув перед собой руки, ищет дверь, ведущую в теплый дом, и не знает еще, что стоит он посреди глухого леса и никаких признаков человеческого жилья поблизости нет. Ибо потемки не озарялись ничем. Напрягшись до предела, сжав судорожно кулаки и не замечая этого, Вафик вновь и вновь кружил в вязкой пустоте и ничего не находил в ней. Как вдруг, когда лоб его уже покрыла испарина, суставы пальцев заломило от нечеловеческого напряжения, он услышал слабый всплеск импульса. И, поймав его, зарядившись им в одно мгновение, он облегченно перевел дыхание.

Вафик расправил плечи, вытер лоб носовым платком и, повернувшись, легко сбежал по ступенькам со сцены.

— Кто из вас Николай Иванович? — спросил он, остановившись возле первого ряда стульев. И, не дожидаясь ответа, уверенно повернулся к одному из сидящих. — Очевидно, это вы.

Лысый человек с длинным унылым лицом тотчас же приподнялся со стула, встал, глядя на Вафика испуганно.

— Я очень извиняюсь, — сказал Вафик, — но в соответствии с желанием испытуемого я должен буду снять с вас галстук.

Николай Иванович подался верхней частью туловища вперед, подставляя обреченно шею, словно ложился на плаху. Вафик осторожно выудил у него из-за пазухи синий шелковый галстук и развязал узел. С галстуком в руках он с минуту простоял неподвижно, потом вдруг опустился на корточки и завязал на ножке стула пышный синий бант.

Едва он выпрямился, как услышал за своей спиной странное дребезжание и бульканье. Это на сцене в кресле смеялся довольный толстяк.

— Эх-хе-хе! Как он тебя, Николай Иванович, а? Хе-хе! Галстук-то твой где, а?

— Невероятно! — прошептал бледный от волнения Николай Иванович. Без галстука он сделался вдруг невероятно похожим на институтского истопника дядю Лешу. — Неужели вы, Александр Макарович, и в самом деле задумали это желание?

— В точности, — подтвердил радостно испытуемый и опять захихикал. — Парень все исполнил как по нотам!

— Невероятно!! — хором откликнулись и двое других гостей. — Прямо чудеса какие-то!

В эту минуту вперед выступил приободрившийся, сияющий профессор, который и объяснил потрясенным зрителям: все, что они сейчас видели, отнюдь не чудо, а изучаемое их институтом свойство таких врожденных способностей человека, которые можно легко объяснить в свете учения академика Павлова о высшей нервной деятельности. Гости дружно закивали головами, обменялись рукопожатием с профессором, ассистентом и Вафиком и, предводительствуемые толстяком, покинули конференц-зал.

Встречей этой профессор остался чрезвычайно доволен. Уповая на поддержку гостей, он даже начал вскорости строить планы по дальнейшему расширению института и введению на кафедре нескольких новых единиц. Вдвоем с Вафиком они по-прежнему много ездили на симпозиумы и конференции, так что у Вафика опять не хватало времени, чтобы отвечать на письма Марины Яковлевны.

Случилось однажды, что поезд, на котором они возвращались после очередной такой поездки, надолго застрял у какого-то полустанка. Пассажирам объяснили, что производится срочный ремонт путей, размытых недавними ливнями. Стоял жаркий августовский день, и поэтому многие из пассажиров выбрались из вагонов, чтобы подышать свежим воздухом.

Профессор, однако, никуда из вагона не пошел, он лежал в своем купе, откинувшись на подушки, и пил стакан за стаканом теплый боржом. Вафик же спрыгнул с высокой подножки и зашагал вдоль насыпи к тому месту, где метрах в двадцати от паровоза прямо на путях расположилась группа рабочих, одетых в ярко-оранжевые робы. Внизу под насыпью далеко к горизонту уходил золотистый разлив пшеничного поля. Наискосок это поле пересекала узкая проплешина дороги, которая терялась потом в палевых далях, и угадать ее направление можно было лишь по взлетающим иногда над колосьями дымным облачкам пыли.

Вафик присел на рельсы рядом с рабочими и вскоре узнал от них, что где-то задержалась дрезина с песком, отчего застопорилась вся их работа. Рабочие покуривали и загорали, сбросив жаркие робы.

— Печемся тут на солнышке, — угрюмо сказал дядька с длинными казацкими усами, — а в деревне своя работа стоит, председатель наш, можно сказать, волосы на голове обрывает.

Все шестеро рабочих оказались колхозниками из ближайшего села, которых собрали в срочном порядке чинить размытую дождем железнодорожную насыпь.

— До нас тут километров десять будет, — продолжал усатый. — Вот и оказались ближними. А что своя страда у нас, жатва, так это ничего. В деревне и так мужиков не хватает, председатель во сне видит, где ему людей доставать…

Веснушчатый остроносый парень кивнул вниз, на поле.

— Вон она, дорожка, прямо до дому ведет. Дрезина коль скоро придет, так за час управимся, тогда и потопаем…

Вафик угостил всех шестерых заграничными сигаретами, а потом спросил, шутя: примет ли ихний председатель на жительство в село чужого человека, хотя бы вот его, к примеру, если он согласен у них в колхозе работать.

— Ох! Эх! — дружно заверещали мужики. — Сказал тоже! Да с руками оторвет! Молодого-то парня? Избу тебе выделит, не сомневайся. У нас три избы пустыми стоят. Одна даже с пасекой своей. Пчел разводить будешь… да ты шутишь, поди!

Солнце поднималось выше, припекало все сильней, и рабочие один за другим ушли на другую сторону железнодорожного полотна, укрылись в тени, падавшей от неподвижного паровоза и вагонов. Вафик остался на насыпи один. Откуда-то налетел слабый ветерок, пахнущий прогретой сухой землей. Вафик ступил на край насыпи, поглядел с откоса вниз, а потом быстро, хватаясь руками за жесткую траву, стал спускаться. Дорога теперь оказалась у самых его ног. На ней лежали не просохшие еще лужи с отраженным в них небом. Слева и справа от дороги клонились к земле, не выдерживая собственной тяжести, спелые сухие колосья. Они звенели и шуршали на несильном ветерке и выстреливали тоже сухими и легкими кузнечиками.

Встав на дорогу, Вафик на миг прижал руку к лацкану пиджака, то ли слушая стук своего сердца, то ли проверяя наличие паспорта во внутреннем кармане. А потом решительно, не оглядываясь, двинулся вперед.

Он шагал и шагал среди колосьев, укрытый ими почти с головой, и прошагал так уже километра три, когда услышал вдруг позади тоненький тоскливый крик собравшегося в путь поезда.