Я написал о нем книгу. Монографию на двадцать пять печатных листов. Конечно, было бы лучше, если бы она вышла при его жизни. Теперь мне кажется, что он чувствовал себя задетым тем, что о его творчестве писались статьи и рецензии, а монографий не было. Впрочем, мою-то книгу прочесть он успел. То есть прочел почти все из того, что к тому времени было мной написано. Просматривал в рукописи отдельные главы, делал замечания, некоторые мои не очень удачные формулировки заменил своими. Я рад, что успел ему показать свою работу, и, кажется, он тоже был доволен.

А вот Андрею Соловьеву, лучшему своему другу, к тому же литератору по профессии, я, наоборот, ни строчки из написанного не показал. Дело в том, что я слишком хорошо знал, как он относится к моей теме и как несправедлив он по отношению к одному из лучших наших писателей. Говоря точнее, я просто побаивался, что он, не задумываясь, выльет мне на голову не один ушат ледяной воды. В процессе работы мне такое совсем было ни к чему. Пусть уж подождет до выхода книги.

Как я и ожидал, книжка моя Андрею не понравилась. Но теперь уже его скептицизм меня почти не задевал. Тем более что все эти дни мне домой беспрестанно звонили совершенно незнакомые люди и говорили довольно приятные слова:

— Спасибо вам за то, что вы написали о моем любимом писателе…

— Хочу поблагодарить вас за прекрасную книгу о прекрасном писателе…

— Как хорошо, что вы написали о нем с такой любовью…

А вдруг Андреи сказал мне вот что:

— Твоя книга, старик, сбивает читателя с толку, прививает ему дурной вкус. Весьма посредственного писателя, невыносимо многословного и сентиментального, как барышня, ты вводишь в ранг классика. Он никогда не был по-настоящему глубок. Что же касается его стиля, то тут здорово отдает замшелым провинциализмом. Готов, впрочем, согласиться, что он умел довольно трогательно описывать, как пахнут после дождя листочки и цветочки. Вот это у него получалось, не спорю. Только литература-го настоящая совсем другие задачи должна ставить и решать…

Наш разговор с Андреем на этот раз окончился ссорой. Причем я вовсе не за себя обиделся, не за свою книгу. Я его вот о чем спросил:

— Значит, ты считаешь, что у нас сейчас много писателей, которые пишут лучше, чем он? Может быть, ты мне их назовешь?

Андрей усмехнулся:

— Ну, это, братец, запрещенный прием. Получается примерно так: если нет в магазине мяса, то и селедка хороша. Только ведь селедка все равно мяса не заменит, каким бы гарниром ты ее ни украшал.

— А все-таки, — настаивал я, — ты назови тех, кто лучше него.

И, не моргнув глазом, он ответил:

— Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский, Булгаков. Вот от них и отсчитывать надо. Только тогда получится честная игра, а не подтасовка фактов, не мухлеж…

С Андреем у нас и раньше случались стычки по этому же самому поводу. Однако мне казалось, что сейчас, после смерти писателя, он мог бы проявить больше такта и объективности.

Впрочем, ссора наша не была такой уж серьезной. Несколько раз после этого я забегал к нему в редакцию, мы продолжали перезваниваться. Просто ни он, ни я больше не возвращались к теме наших споров. В конце концов, как бы он ни относился к моей книге, в магазинах она разошлась мгновенно. Знакомые то и дело обращались ко мне с просьбой помочь ее достать. Более того, один парень сообщил мне, что на «черном» рынке книгу продают за десятку. Это был успех. Так что мнение Андрея Соловьева на этот счет меня совершенно перестало волновать.

Прошло всего месяца три после нашего с ним разговора, когда мне вдруг позвонили из издательства и объявили, что они решили книгу переиздавать. При этом было выражено пожелание, чтобы я пополнил ее, по возможности, какими-нибудь новыми материалами. Разумеется, я сейчас же с радостью согласился. Но что касается новых материалов, то в поисках их я должен был прежде всего обратиться к вдове писателя Марии Николаевне. Я позвонил ей в тот же самый день, рассказал про переиздание и попросил разрешения приехать. В ответ она взволнованно защебетала:

— Это же просто замечательно, что книгу будут переиздавать! Но как грустно, что Василий Никитич не дожил до этого. Приезжайте, Боренька, конечно. Я всегда рада вас видать. Ведь он, Василий Никитич, так вас любил. Мне, правда, казалось, что вы использовали все, что было у нас в архивах. Но посмотрите, поищите. Вдруг, даст бог, найдете что-то для себя новое…

Я и в самом деле знал все его произведения с черновиками и вариантами чуть ли не наизусть. На мое счастье, Василий Никитич аккуратно сохранял все свои черновики и наброски. Они хранились в шкафу в разноцветных папках, и на каждой — бумажная наклейка с порядковым номером, с названием произведения и временем работы над ним.

Теперь весь этот хорошо знакомый мне архив я собирался пересмотреть заново самым тщательным образом. Авось наткнусь на что-нибудь такое, что ляжет в основу новых глав монографии. С таким намерением я отправился в субботу утром в Лаврушинский переулок, как мы и договорились с Марией Николаевной.

В течение нескольких лет, пока я ходил в этот дом, Мария Николаевна оставалась в моей памяти хлопотливой, запуганной жизнью старушкой, живущей в постоянном предчувствии грядущих неприятностей. Среди предполагаемых бед были и отрицательные рецензии на новую книгу ее мужа, и козни домоуправа, имеющего склонность отключать отопление в крещенские морозы, да и сами морозы, остервеневшие в тот год с особой страстью. Неразборчивым полушепотом она намекала мне при встречах на возможную эпидемию гриппа страшной разновидности или еще какую-нибудь напасть.

Став вдовой, Мария Николаевна на моих глазах вдруг превратилась в совершенно другое, почти неузнаваемое существо. Начать с того, что в короткое время она неожиданно растолстела и помолодела. Вместо седых косичек, постоянно сколотых на затылке, она соорудила себе темно-рыжую прическу под молодую Ахматову с челкой, «почти доходящей до бровей», а на плечи накинула турецкую шаль в огурцах, с длинными кистями. Говорить она стала громче и отчетливее, и, кажется, даже тембр голоса стал у нее другим.

Как к вдове в квартиру к Марии Николаевне повалил народ, и теперь, восседая в кресле, укутанная своей шалью, она ежедневно принимала каких-нибудь почитателей.

Мне она жаловалась:

— Вы не поверите, Боренька, сколько людей звонит, приходит, просит выступить. Я просто изнемогаю от усталости. Но что поделаешь? Это мой долг перед светлой памятью Василия Никитича, не правда ли?..

Двигаясь за Марией Николаевной, я прошел коридор и оказался в кабинете писателя. После его смерти здесь тоже кое-что изменилось. Небольшая эта, вечно прокуренная и темноватая комната теперь была заново оклеена светлыми обоями. На обоях в ряд висели фотографии в металлической окантовке. Василий Никитич в Крыму на фоне горы Карадаг. Василий Никитич на охоте в малахае и резиновых сапогах, у ног — любимая собака Рекс. Василий Никитич и Мария Николаевна под сосной на даче в Голицыне. Мария Николаевна одна в молодости — белая косынка, мужские полуботинки, руки по швам. (Все фотографии, кроме последней, были воспроизведены в моей книге.) На рабочем столе писателя стояли неизвестно откуда взявшийся белый бюстик Максима Горького и прозрачная ваза с букетом цветов. Неизменными оставались в комнате только книжные шкафы с массивными медными ручками и толстыми стеклами. Когда-то Василий Никитич делал их на заказ.

Мария Николаевна вытащила из кармана связку ключей и самым маленьким из них отомкнула дверцы ближайшего к дверям шкафа, где хранились рукописи и дневники писателя.

— Работайте, Боренька, — сказала она, — не буду вам мешать.

Она ушла, а я принялся перетаскивать папки из шкафа на стол, предварительно убрав с него вазу с цветами.

Однако, просматривая методически архив, я с досадой убеждался, что Мария Николаевна была права. Ничего нового для меня здесь не было. За три года работы над книгой я, можно сказать, вытянул отсюда все, что можно. Единственная папка, содержимое которой я не успел перетряхнуть, представляла собой чудовищно раздутую громадину, перевязанную толстой веревкой. Порядкового номера на этой папке не было, зато на пожелтевшей наклейке рукой писателя было выведено: «Поэзия. Юношеские и шуточные стихи. Поздравления».

В свое время я развязывал веревку и заглядывал в эту папку. Выхватив из нее наугад несколько листочков, я сразу же сообразил, что ничего интересного для себя здесь не найду. Но теперь я все-таки решил прихватить это добро с собой и дома внимательно проштудировать «юношеские и шуточные» стихи. А вдруг они потянут на главу: «Поэзия, приведшая к прозе». На худой конец здесь можно будет поискать какие-нибудь неизвестные мне факты биографии Василия Никитича. И, спросив разрешения Марии Николаевны, я с трудом запихнул объемистый сверток к себе в портфель и, распрощавшись с хозяйкой, отправился восвояси.

В воскресенье, перечитывая свою книгу, я вдруг с испугом догадался, что мне, собственно, сказать о любимом писателе почти нечего. Как говорится, тема была полностью исчерпана. С грустью я подумал о моей бездарности и поверхностности. А потом вдруг поймал себя на скверной мысли: уж не прав ли мой друг Андрей, не преувеличил ли я в самом деле значительность и глубину этого прозаика. Одним словом, настроение у меня было отвратительное, ибо работа моя неожиданно застопорилась в самом начале.

Только в понедельник принялся я за изучение пухлой папки со стихами. Увы, первое же знакомство с юношескими произведениями писателя разрушило все мои планы как в отношении новой главы, так и в отношении новых биографических сведений. В самом деле, какие данные могли стоять за такими строчками: «лепет моря был надрывно грустным», «словно тихий ангел, ты ко мне склонилась»? Были здесь и стихи более позднего времени. Эти в основном писались по случаю какого-нибудь семейного праздника. Листочки со стихами были украшены акварельными рисунками: порхающие птички, розочки и незабудки. Именно эти рисунки вызвали у меня особенное раздражение. Я недоумевал: для чего нужно было столько лет хранить всю эту белиберду? Тем не менее я перечитывал, подавляя злость, листок за листком, ничего не пропуская. Читал, скорее, теперь из чистого упрямства или же так называемого чувства долга. Не зная еще того, что впереди меня ждет совершенно необыкновенное открытие.

Я отложил в сторону только что прочитанное стихотворение, имеющее заголовок: «Дорогой теще в день славного юбилея», и потянулся к папке за очередным опусом. Как вдруг обнаружил, что на дне ее лежит плотная, сколотая ржавой скрепкой рукопись какого-то прозаического произведения. На первом, желтоватом от времени листе бледной машинописью было выведено: «ВЕСЛО НА ВОДЕ».

Сердце мое мгновенно подпрыгнуло в груди и бешено заколотилось. Я прекрасно знал названия всех его романов, повестей и рассказов. Более того, знал и предполагаемые варианты этих названий, оставшиеся в черновиках. Такого среди них не было. Что же это? Утаенный им, никогда не публиковавшийся рассказ? Быть такого не может! В последние годы он успел опубликовать все, что было у него «в закромах», в том числе и ранние, откровенно слабые свои вещи. Даже отрывочные записи и наброски печатались в толстом журнале под всеразрешающей рубрикой «Из записных книжек писателя». Но, быть может, существовали какие-то очень серьезные, неизвестные мне причины, помешавшие ему напечатать в свое время эту рукопись. Трясущимися руками выхватил я из папки пачку бумаги — семьдесят пять потемневших от времени листков — и с жадностью начал читать.

С самого начала меня поразил раскованный и напряженный стиль рассказа. Ни о каком «замшелом провинциализме» тут не могло быть и речи. Однако, прочитав еще несколько страниц, я попросту забыл о стиле. Это был монолог человека, давшего себе клятву «жить по-крупному», отгородиться от повседневности, мелочей быта, незначительных людей и незначительных событий. Но какой ценой приходится ему при этом платить за свое стремление к «сверхчеловеческому»! Как гибнет вокруг него все живое и естественное, как в конце концов он сам превращается в ходячего робота, стереотипно мыслящего, говорящего холодными штампами. Убийственная ирония, сквозящая в каждом слове, не помешала автору нарисовать характер, который был бы очень смешным, если бы не проглядывало за ним нечто зловещее и фатальное. И, дочитав последнюю страницу, я догадался: передо мною шедевр, написанный очень талантливым, зрелым писателем. Но как это не похоже на ранние вещи Василия Никитича! Да и на поздние его произведения рассказ тоже совершенно не был похож. Откуда же он все-таки взялся, как появился на свет божий? А может быть, произошло вот что: написанный когда-то давно, он оказался в тот момент «не ко времени». Быть может, Василия Никитича даже где-то «стукнули» за него. И тогда он, наученный горьким опытом, решил писать по-другому. Вместо резкости, гротеска, иронии — мягкая лирическая описательная проза. В ней он себя и нашел. А что при этом потерял?

— Да все он потерял! Все! — вдруг неожиданно для себя самого громко заорал я и, вскочив с дивана, пробежался по комнате.

Что же это такое получается, в самом деле? Значит, вот как он мог писать, с какой силой и пронзительностью. И каким же мог стать писателем, какого масштаба! Значит, все-таки Андрей был прав, когда утверждал, что Василий Никитич как писатель так и не состоялся. Да нет, неправда. Вот ведь лежит передо мною доказательство его неправоты, блестящий рассказ «Весло на воде».

Я выскочил в переднюю и поднял телефонную трубку.

— Андрей, — сказал я ему торопливо, — заезжай после работы ко мне, очень нужно. Да нет, ничего не случилось. То есть именно случилось. Я только что сделал поразительное открытие. Честное слово…

И когда в седьмом часу вечера он, вялый от духоты и редакционной суеты, ввалился ко мне, я его встретил у дверей с рассказом в руках.

— Послушай, ты должен немедленно это прочесть…

Андрей, выругавшись, отшатнулся в сторону, обозвал меня психом и фанатиком и заявил, что не станет читать ни строчки, пока я не накормлю и не напою его.

Мы направились в кухню, где я соорудил роскошную яичницу-глазунью с салом и луком. Потом из холодильника появилась банка шпрот, кусок российского сыра и еще кое-что, из-за чего, по моим расчетам, к Андрею должно было вернуться хорошее настроение.

Пока мы сидели за столом, я торжественно заверил своего друга, что близится минута, когда он откажется от всех своих сказанных в адрес «несостоявшегося писателя» слов. Андрей же скептически хмыкал и уверял меня, что скорее он готов поверить в то, что Василий Никитич неожиданно воскрес из мертвых, чем в то, что он мог написать нечто стоящее.

Наконец мы перешли в комнату, и Андрей, удобно устроившись в кресле, закурил сигарету. Рукопись он небрежно бросил себе на колени. Я уселся на диване против него специально, чтобы наблюдать реакцию. Где-то на середине Андрей поднял голову, рассеянно поглядел на меня.

— Слушай, — сказал он удивленно, — а с чего ты взял, что это его рассказ?

— Читай, читай, — торжествуя победу, засмеялся я, — потом поговорим.

Кончив читать, Андрей снова потянулся за сигаретой, сидел несколько минут молча, потом спросил:

— Ты абсолютно уверен, что это он написал?

— Конечно, уверен. Я нашел это в папке с его стихами. Чье же это может быть?

— Странно, — задумчиво протянул Андрей. — И когда же он это написал? Это что, самая последняя его вещь?

— Думаю, что наоборот, — одна из ранних. Во-первых, обрати внимание на бумагу. Во-вторых, действие в рассказе происходит примерно в конце тридцатых годов. Верно? Ну, а в-третьих, я как-никак знаю, над чем он в последние годы работал. Но ты согласен, что это гениальный рассказ?

Он усмехнулся:

— Насчет гениальности ты, конечно, хватил. Но это и в самом деле отличная проза. Скажу тебе откровенно: я действительно ничего такого от него не ожидал. Здесь и рука совсем другая. Здесь мускулатура чувствуется, сила. А потом что? Потом твой Василий Никитич словно бы вдруг расслабился, увял, захирел совершенно. Как же это все могло получиться, а?

Я поднялся с дивана.

— Ты понимаешь, Андрей, я и сам над этим сегодня весь день думаю. Тут у меня вот какая гипотеза возникла: один раз в жизни он дал себе волю и писал, что называется, на полную катушку. Безо всяких там внутренних редакторов, без всяких мыслей о публикации. А потом перечитал написанное и сам себя испугался. Очень уж колоритно и резко получилось. А может быть, не он сам испугался, а его испугали — сказали что-нибудь не то насчет «Весла», с него и довольно было. Ну он и спрятал это свое произведение подальше в ящик, а рискованных экспериментов больше не повторял, писал то, что от него ждали и что легко проходило. Вот, по-моему, что с этим рассказом произошло.

Андрей задумчиво глядел на меня.

— Послушай-ка, — сказал он. — Но ведь если все это было именно так, ты тогда должен целиком переписать свою книгу. Тут тогда целая драма вырисовывается. Человек наступил на горло собственной песне. Черт! Тема-то прямо в роман просится.

Мы стояли друг против друга посреди комнаты. Андрей снова листал рукопись, что-то в ней отыскивая.

— Мне здесь только одно непонятно: почему он потом этот рассказ не напечатал? Тут же никакой крамолы нет.

Я пожал плечами:

— Не знаю. Но завтра я буду у Марии Николаевны и все выясню. Думаю, что она в курсе дела.

— Ты вот что ей скажи, — встрепенулся Андрей, — скажи, что мы берем этот рассказ в газету. Он, конечно, великоват, придется разбивать на несколько номеров. Но абсолютно уверен, что шеф на это пойдет.

На следующий день, ворвавшись в квартиру покойного писателя, я порядком напугал Марию Николаевну, начав с порога выкрикивать что-то ей непонятное. Мария Николаевна принимала в этот час двух представителей братских литератур, которые привезли ей томик Василия Никитича на киргизском языке. Мне пришлось тут же принять участие в общей литературной беседе и помогать Марии Николаевне потчевать гостей чаем с кексом и малиновым конфитюром.

Но едва за братскими писателями затворилась дверь, как я снова подскочил к хозяйке дома с рукописью:

— Мария Николаевна! Ну скажите же, ради бога, когда это было написано? В какие годы?

И сунул ей в руки «Весло на воде». Она близоруко сощурилась, поднесла рукопись к глазам, пожала плечами.

— Когда это написано? Вот уж не знаю, Боренька. Просто понятия не имею. Да и зачем вам это?

— Как зачем? Но не может быть, чтобы вы не знали! Вы же все знаете. А почему Василий Никитич никогда не печатал этот рассказ?

Она недоуменно уставилась на меня:

— Ах, так вы решили, что это Василий Никитич написал? Ну что вы, Боря! Это вовсе не его рукопись.

Рот у меня сам собой раскрылся:

— Как не его? «Весло на воде» не его? Это не Василий Никитич написал? А кто же?

— Не знаю.

Я придвинулся ближе к Марии Николаевне и тихо сказал:

— Мария Николаевна, вы ошибаетесь. Это его рассказ. Написанный в конце тридцатых годов. По каким-то причинам он не мог в то время его напечатать. И потом тоже не хотел. Прятал его среди своих бумаг. Даже, может быть, от вас прятал…

Она засмеялась:

— Не фантазируйте, пожалуйста, Боренька. Эту рукопись ему кто-то прислал. Какой-то неизвестный автор. То есть фамилия на конверте наверное была, но конверт, естественно, выбросили. Это ведь сто лет тому назад было. Года полтора назад Василий Никитич разбирал свои бумаги и нашел вот это «Весло». Он тогда вспомнил, что в конверте было два рассказа, но второй куда-то исчез.

— А почему Василий Никитич не вернул рассказ автору?

Она широко развела руками, шаль на ее локтях натянулась, как крылья летучей мыши.

— Вы же сами видели, как он работал. Не щадил себя. И так всю жизнь. У него просто не было возможности отвечать всем графоманам, которые ему писали.

— Это не графоман, — мрачно возразил я.

— Все равно. Василий Никитич так уходил в свою работу, что на возню с чужими рукописями у него совершенно не оставалось времени.

— А куда мог деваться второй рассказ?

— Я же говорю: затерялся. У Василия Никитича вообще скопилась масса всяких ненужных бумаг. Когда он заболел, я целые кипы отсылала авторам. А тут, как видите, не было адреса. На всякий случай я сунула это куда-то в папку.

Я вздохнул. В прах разлеталась моя новая глава о неведомом шедевре писателя и его трудных поисках собственного пути. На всякий случай я еще раз спросил:

— Но это точно, что Василий Никитич не писал «Весла»?

Она опять пожала плечами:

— Ну, если вам нужны какие-то доказательства, то поищите в дневниках. Вы же знаете, что Василий Никитич всегда отмечал поступающую почту.

Как же я мог забыть об этом! Всю жизнь с ранней молодости Василий Никитич вел дневники, куда скрупулезно заносил все события, случившиеся с ним в течение дня. Уйма времени ушла у меня когда-то на чтение этих бесчисленных тетрадок. Однако я твердо помню, что такого названия — «Весло на воде» — мне там не попадалось. Но ведь в дневниках были и пропуски, а кроме того, Василий Никитич вполне мог не зафиксировать поступление этой рукописи.

На всякий случай я решил еще раз просмотреть тетради с записями конца тридцатых — начала сороковых годов. Теперь меня интересовало уж другое: имя человека, написавшего рассказ. Я не сомневался, что «Весло» принадлежит перу крупного писателя, но кому именно? Почему рассказ никогда не появлялся в печати? Или появился, но прошел незамеченным?

Я уселся за стол Василия Никитича, заранее примирясь с тем, что мне придется просидеть до глубокой ночи. Но судьба словно бы вдруг решила вознаградить меня за недавние разочарования. В первой же тетради, порывшись в ней, я наткнулся на запись, сделанную выцветшими чернилами:

«15.5.39. Именины Нюси Р. Спор с Балаклавовым. Открытка от В. Зайцева из Одессы. Пригл. на слет Юн. техн. Рук. Кузьмичева И. А. «Весл. на вод.», «Сон в зимн. ночь». Раздольск. Коминтерна, 19—21».

«Кузьмичев? — огорошенно размышлял я. — Какой Кузьмичев? И даже адрес есть!»

— Мария Николаевна! — кинулся я в соседнюю комнату. — Я нашел! Кузьмичев его фамилия. Кто же он такой?

— Кузьмичев? — Она сморщила лобик, припоминая. — Нет, не знаю такого. Да что он вам дался? Вы таких точно рассказов у меня могли недавно целый чемодан набрать.

— Ну, это вряд ли, — усомнился я и вновь вернулся к дневникам Василия Никитича. Но дальнейшие мои поиски ни к чему не привели. Ни фамилии Кузьмичева, ни названий его рассказов больше в них нигде не встречалось.

По дороге домой, волоча в портфеле подаренное мне Марией Николаевной «Весло», я размышлял:

«Кем же он мог быть, этот загадочный Кузьмичев? Талантом, не напечатавшим ни строчки? Не может такого быть! А почему, впрочем, не может? Ведь через два года после поступления рукописи началась война! Вот, пожалуй, и ответ на вопрос: что же с этим Кузьмичевым случилось потом, почему мы такого писателя не знаем».

Едва переступив порог, я сейчас же бросился к телефону и позвонил Андрею.

— Слушай! — крикнул я в трубку. — Потрясающая новость…

— Еще одно открытие? — насмешливо отозвался он.

— Ну да. И такое, что ты сейчас упадешь. Ты знаешь, кто оказался автором нашего «Весла»? Кузьмичев И. А. из города Раздольска.

— Брось дурака валять, — сухо сказал Андрей, — Я уже с шефом договорился. Будем печатать твоего классика. Так что не бери меня на пушку.

— Да честное слово даю! Я запись нашел в дневниках. Пятнадцатого мая тысяча девятьсот тридцать девятого года. Кузьмичев прислал Василию Никитичу два рассказа. Второй затерялся.

— Вот это да! — озабоченно протянул Андрей. — А я-то всю редколлегию на ноги поставил…

Он помолчал немного.

— Знаешь, я ведь сразу понял, что автор — не он. Только почему какой-то Кузьмичев? Чепуха все это. Рассказ написан зрелым писателем, я уверен в этом. Ну, предположим, в то время он еще не был широко известен читателям. Но потом-то куда он делся?

— Потом началась война, — отвечал я, — и он не успел ничего напечатать.

— Не верю я в такое, — вздохнул Андрей. — Не верю, потому что «Весло» написано мастером. А где же тогда другие произведения этого Кузьмичева, на которых он оттачивал мастерство?

И тогда я сказал, что мы с ним должны поехать в Раздольск. Что это — наш долг. И вдруг мы и в самом деле откроем никому не известного замечательного писателя. Вдруг там остались какие-то его родственники или соседи из тех, кто помнит Кузьмичева.

Подумав, Андрей согласился со мной, что поехать стоит. Хотя, добавил он, мало надежды на то, что из нашей затеи может что-нибудь получиться. Мы немного поспорили и в конце концов договорились встретиться в ближайшее воскресенье у пригородных касс Курского вокзала.

На привокзальной площади в Раздольске мы остановили старушку, которая показалась нам местной старожилкой.

— Эва! — укоризненно затрясла она головой. — Спохватились парнишки. Коминтерна-то улицы давно у нас нету. С самой войны она Первомайская, а вы Коминтерна ищете. Вот она, улица-то…

И показала, в каком направлении нам нужно было идти.

Первомайская, бывшая Коминтерна, оказалась типичной окраинной улицей — тихой, малолюдной, мощенной крупным булыжником. По проезжей части мирно бродили стайки кур, в палисаднике пылилась отцветшая сирень.

— Бред какой-то, — сразу же заворчал Андрей. — И что ты собираешься здесь открыть? Ну взгляни вокруг: это, по-твоему, место, где мог жить второй Достоевский?

— Достоевский, — возразил ему я, — как известно, жил в довольно некомфортабельных районах Петербурга. Талантливый писатель вообще жить может где угодно. Он и с этой Первомайской-Коминтерна разглядит все, что ему нужно.

Однако в глубине души я и сам не слишком верил, что нам удастся здесь отыскать какие-нибудь следы таинственного Кузьмичева. Тем не менее я почувствовал внезапное волнение, когда Андрей указал мне на дом номер девятнадцать. Это было довольно неказистое, давно не ремонтировавшееся двухэтажное здание. Пятна розовой облупившейся краски покрывали его фасад, словно крупные лишаи. В небольших окнах первого этажа пышно цвели лиловые цветы, похожие своей формой на сильно уменьшенный раструб граммофона. Что цвело на верхнем этаже, нельзя было увидеть из-за бьющего в стекла солнца.

В стороне у щербатого забора, привалившись к нему, стоял пацан в джинсах и полосатой рубашке. Андрей сделал шаг в его сторону.

— Послушай, парень, — бросил он небрежно. — Ты не знаешь, Кузьмичевы в этом доме живут?

Парень лениво повернул к нам голову, взглянул без всякого удивления и равнодушно кивнул. Однако выражение наших лиц, как видно, показалось ему странным. Он отвалился от забора и осторожно спросил:

— А вам какие Кузьмичевы нужны? Здесь только один Кузьмичев живет, Иван Аркадьевич.

— Правильно, — торопливо заговорил Андрей, — И. А., Иван Аркадьевич, квартира двадцать один, верно?

— Верно.

— Такой немолодой уже, да?

— Ну, да, — сказал мальчик, — старик. Как подниметесь, так прямо дверь будет.

Он смотрел нам вслед, пока мы шли вдоль забора к воротам. Я чувствовал, что меня слегка пошатывает от волнения. Андрей несся почти бегом.

— Пошли, пошли, — вполголоса бормотал он, — навестим нашего дорогого Ивана Аркадьевича. Он небось заждался нас…

В полутемном, пахнувшем сыростью парадном мы остановились и поглядели друг на друга.

— Обалдеть! — сказал я. — Неужели это он?

— Спокойствие! — поднял руку Андрей. — Учти: девяносто восемь процентов за то, что не он. Однофамилец. Или же кто-то в неизвестных целях воспользовался его именем и фамилией. Так же, как, например, известный граф Ретлэнд воспользовался именем никому не известного актера Шекспира. Есть такая теория…

В темном после солнечного дня парадном, слушая его болтовню, я то и дело спотыкался на ступеньках. Узкие деревянные перила были покрыты зазубринами и щелями, словно кто-то долго и старательно грыз их. Наверху, на площадке второго этажа, мы обнаружили большую кадушку, прикрытую сверху тяжелым камнем.

— Малосольные огурцы, — констатировал Андрей, втянув ноздрями воздух. — Натуральное хозяйство Ивана Аркадьевича.

Как будто для опровержения его слов распахнулась дверь квартиры двадцать два, и на площадку выползла чудовищно толстая женщина с эмалированным бидоном в руках. Она подозрительно оглядела нас, ревниво покосилась на бочку, так что сразу стало ясно, кто владелец огурцов.

— Здрасте! — вежливо поклонился ей Андрей. — Вы не скажете, Кузьмичев Иван Аркадьевич здесь проживает?

— Здеся, — хмуро отвечала женщина. — Только его дома сейчас нету. Он с утра убег.

— Как убег? — испугался я. — Куда?

— От инфаркта побег, — пояснила она. — А куды — точно не скажу. Они, инфарктники, все больше по Почтовой бегают или по горсаду. Да скоро уж, наверное, вернется, в Москву, конечно, не побегет.

Позванивая бидоном, она стала спускаться вниз.

— Не он! — шепотом сказал Андрей. — Тут совсем другой характер выявляется.

Я ничего не ответил. От нервного напряжения у меня в спине начался какой-то зуд, и теперь чесались обе лопатки одновременно. Минут через пять внизу ухнула дверь парадного, Андрей перегнулся через перила, заглянул вниз.

— Готовься, — насмешливо объявил он, — гений восходит по ступенькам.

Я повернулся к лестнице. По ней медленно поднимался худой, загорелый человек с морщинистым лицом и широкой, тоже загорелой лысиной. Одет он был в выцветшие тренировочные брюки и белую майку с короткими рукавами. В руке он держал огромную, размером в мешок, сетку, набитую продуктами. Я успел разглядеть две бутылки кефира, пару батонов и желтый кочан капусты.

Не обращая на нас ни малейшего внимания, человек остановился на верхней ступеньке и вытащил из кармана брюк ключ на зеленой, довольно потрепанной ленточке.

— Иван Аркадьевич, — негромко окликнул его Андрей, когда он уже подносил ключ к замочной скважине. — А мы ведь к вам, Иван Аркадьевич. Из Москвы, из газеты.

Андрей дружелюбно улыбался.

Загорелый человек бросил на нас ничего не выражающий взгляд, крутанул ключ в замке, толкнул дверь.

— Проходите, — произнес он глухим, совершенно бесцветным голосом и исчез за распахнутой дверью.

Переглянувшись, мы двинулись за ним и оказались в тесной передней, стены которой были обклеены газетами. «Раздольский рабочий», «Строительная газета», «Известия», — читал я. Хозяина между тем нигде не было видно, только за дверьми, ведущими, очевидно, в комнату, слышалось слабое шуршание.

— Сюда проходите!

Кузьмичев стоял на пороге комнаты. Вместо майки на нем теперь была надета рубашка в синюю клетку.

Мы послушно прошли в комнату и огляделись. Посередине стоял круглый стол, накрытый белой скатертью. На ней стояли графин с водой и два стакана. Другой стол — письменный — задвинут был в угол между двумя окнами. Рядом высилась этажерка с книгами, а напротив нее — диван устаревшей конструкции с толстыми круглыми подушками вместо спинки. Больше в комнате ничего интересного не оказалось. На стенах не было ни фотографий, ни картин, ни календарей каких-нибудь. Комната от этого казалась какой-то пустоватой. Но меня в первую очередь интересовали его книги. Бочком, осторожно передвинулся я ближе к этажерке и взглянул искоса. «Гипшман. Металлические мосты», — прочел я на корешке одной. И на другой: «Железобетонные мосты».

«Не он!» — со странным чувством облегчения решил я. Что не он, я догадался еще тогда, когда увидел его на лестнице с авоськой в руках. Автор «Весла на воде» в моем воображении выглядел совсем иначе.

— Садитесь, — кивнул Иван Аркадьевич на стулья, стоявшие вокруг стола. Отодвинув один из них, он уселся сам, положил на скатерть жилистую руку со сплетенными пальцами, длинными и сильными. Взгляд его небольших серо-синих глаз был холоден, острый нос нависал над твердыми губами. Лоб, увеличенный лысиной, казался огромным. — Чем могу служить? — спросил Кузьмичев. Тон его между тем не выражал готовности служить кому бы то ни было.

— Видите ли, — осторожно начал я. — Дело в том, что мы разыскиваем автора одного литературного произведения. Скорее всего им был человек, который много лет тому назад воспользовался вашим именем…

— И адресом, — напомнил Андрей.

— Да, и вашим адресом тоже. В общем, кто-то послал рукопись одного рассказа известному писателю…

— Но все это произошло давно, — перебил меня Андрей, — еще в тридцать девятом году.

Человек, сидевший против нас, не произнес ни звука. Лицо его казалось непроницаемым. Маленькие светлые глазки внимательно поочередно разглядывали меня, потом Андрея. Не выдержав молчанья, повисшего в комнате, я расстегнул портфель, вытащил рукопись и положил ее на стол перед ним. Не притронувшись к ней, он опять колюче глянул на меня и вдруг спросил:

— Где вы это взяли?

Я вздрогнул. Что-то в его голосе поразило меня. Кроме того, человек, не имеющий отношения к рассказу, должен был задать какой-то другой вопрос. Например, такой: «А что это?»

Я быстро взглянул на Андрея. Он сидел, подавшись вперед, и не сводил горящих глаз с нашего хозяина.

— Это что… ваш рассказ? — спросил он очень тихо.

И тогда Иван Аркадьевич утвердительно кивнул. Просто наклонил на мгновение вперед свой чрезмерно большой лоб.

— Ваш?! — не удержавшись, вскричал я, — Это вы написали? Вы сами? Не может быть!

В прищуренных его глазах мелькнула усмешка. Но ровным, глухим голосом он опять спросил:

— Так где же вы его разыскали?

И тогда я коротко рассказал ему о том, как в мои руки попала его рукопись. А в конце вдруг брякнул:

— Мы-то думали, что вы на войне погибли…

Он молчал, а я, все еще сомневаясь, поинтересовался:

— Там ведь и второй еще рассказ был. Не помните, как он назывался?

Он пробуравил меня острым взглядом — догадался, должно быть, что я проверяю его авторство, — и спокойно ответил:

— Помню. Был там и второй. Назывался «Сон в зимнюю ночь».

Андрей живо спросил:

— Он сохранился у вас? А новые у вас есть рассказы?

Кузьмичев недобро ухмыльнулся:

— Какие новые? Я с тех времен, — он кивнул на рукопись, — этим вот не занимался. А старое все повыбрасывал. Для чего было хранить, на память, что ли?

Мы в изумлении глядели на него.

— То есть как! — закричал Андрей. — Как повыбрасывали? О чем вы говорите! Вы же прекрасный писатель! Настоящий талант.

Кузьмичев вдруг откинулся назад и зашелся в странном, дребезжащем смехе, обнажившем его желтые, с волчьими клыками зубы.

— Фу ты! — сказал он, перестав наконец смеяться. — Ну и хватил тоже — талант! Хотя вот в твоем возрасте я и сам про себя такое полагал. В бой рвался со своими писаниями, рогами вперед. Собрался, можно сказать, человечество удивить. Но рога-то мне эти скоро пообломали. Вот так-то.

— Но вы предлагали свои вещи в печать? В редакцию их носили?

— И носил, и посылал, пороги обивал. А что толку? Правда, говорили мне кое-где, что способности имеются, а я это и без них знал. Но возвращали везде и объясняли: чего-то не хватает. Ну, потом уж я пару вещей своих писателю вашему послал. Хоть и не Лев он Толстой, прямо скажем, однако мне он по писаниям его казался человеком порядочным. Рассчитывал тогда, что он мне всю правду выложит. Оценит, что и как. А он и вовсе ничего не ответил. Значит, думаю, серьезно к творчеству моему не отнесся. Видно, зря я бумагу перевожу.

— Да не может быть, чтобы вы совсем бросили писать! — воскликнул я. — Не могу в это поверить.

— Тебе сколько лет? — вдруг спросил Кузьмичев.

— Двадцать пять.

Он удовлетворенно кивнул.

— Когда мне было столько лет, я тоже не верил, что брошу, что бумаги свои по ветру развею. Думал, что в них вся моя жизнь и заключается. — Он неожиданно захихикал. — Ты погоди немного, у тебя еще у самого такое впереди. Тогда и делом займешься. Настоящим, которое полезное. Я вот мосты пошел строить, а ты что другое себе подберешь.

— А знаете, — помрачнев, проговорил Андрей, — мы хотели ваше «Весло» в газете напечатать. Только, наверное, сократить придется.

— Да нет уж, спасибо, — ответил Кузьмичев, поднимаясь тем временем из-за стола. — Ни к чему мне это. Теперь-то. Пословицу такую русскую знаете, молодые люди: дорого яичко к Христову дню? Мне ваша слава писательская не нужна никак. А уж деньги и подавно. Я от государства пенсию хорошую получаю. Пенсионер я. То есть, значит, существую теперь совсем в другом качестве.

Мы с Андреем тоже поднялись из-за стола, растерянно смотрели на него.

— Не понимаю, — мрачно буркнул Андрей.

— Милые мои! — протянул насмешливо Иван Аркадьевич. — Да вам еще многого не понять, и не напрягайтесь вы зря. Вот только одно скажу для разъяснения: обойдется без меня, без Кузьмичева, великая русская литература, поверьте уж на слово, как-нибудь обойдется.

Говоря это, Кузьмичев незаметно оттеснял нас к двери и, когда мы снова оказались в тесной передней, отвесил нам степенный, низкий поклон.

— Извинить прошу, что не могу уделить вам много времени. Мне ведь теперь, на пенсии, по расписанию жить полагается: бег по утрам, кефир, воздушные ванны на балконе. День весь по минутам рассчитан. Так что не обессудьте.

И он опять зашелся в деревянном своем дребезжащем смехе, звуки которого мы все еще слышали и тогда, когда закрыли за собой дверь и вышли на лестничную площадку, остро пахнущую малосольными огурцами.