В этом городе не так легко найти друг друга. Предположим, я сворачиваю с улицы Горького под арку гостиницы «Минск» и шагаю по Дегтярному переулку, разглядывая по пути за заборчиками дворянские особняки прошлого столетия. А моя девушка — светловолосая, сероглазая, фирмовая и с длинными ногами, Наташа или, может быть, Маргарита, поднимается в это время по эскалатору и выходит из метро на станции «Динамо».

Из-за этих неувязок в моей жизни происходят такие, к примеру, события. Часов в девять вечера я останавливаюсь посреди аллеи Парка культуры имени Горького рядом со скамейкой, на которой сидит сероглазая незнакомка.

— Добрый вечер! — с легкой иронией говорю я и жду, когда она встанет, взмахнет ресницами и пойдет прочь, презирая меня прямой спиной и широкими, по моде, плечами. Но она не встает и не презирает, а дарит мне натужную улыбку и отвечает:

— Добрый вечер. Место, между прочим, на скамейке не занято…

Между прочим, поймите меня правильно. Я, как это ни странно, ищу совсем другое. Великую любовь на всю жизнь и даже, возможно, за гробом.

И это, хотите верьте, хотите нет, иногда, хотя и редко, встречается в нашей жизни. По-русски мы говорим про такое «судьба», а по-английски это еще называется fate. Но что-то в этом роде случается, это я готов подтвердить. И наверное, просто не нужно терять надежду и верить, что оно ждет тебя впереди. Совсем близко, может быть даже — на следующем перекрестке. Хотя я сам, например, встретил ее не на перекрестке. И не в аллее под зеленым деревом. Где? В нашем магазине «Мясо — молоко». Кефир там, или граммов триста «Российского», или пельмени для большей скорости. Вот так однажды я замечаю там новую кассиршу в косыночке. Строгая, худенькая и при этом поразительно знакомая. И очень скоро догадываюсь — Валька из нашего старого дома на Арбате. Смешная была такая, драчливая девчонка. Можно сказать, мы вместе росли, в одном дворе.

Я наклоняюсь к ее кассе и говорю:

— Рубль двадцать в молочный отдел.

И ей шепотом:

— Валька! Что же ты такую профессию выбрала?

Она поднимает от своих клавиш голову, удивляется, а потом тихо мне:

— А что ты понимаешь в моей профессии?

И громче:

— Гражданин, заберите сдачу. Следующий!

Еще через день, выбив за триста граммов любительской, я ей сказал:

— В семь тридцать у «Патриота».

Она взглянула на меня, сузив глаза, и надменно вскинула голову, как гордая испанка на севильском балконе. Большая чудачка, если она думала, что я приглашаю ее, как Ромео Джульетту. Я ее приглашаю как друга детства, интересно все-таки узнать, в какую сторону пошла ее жизнь.

Отказ ее сердце мне не разбил, и в субботу, разобравшись слегка в ее графике, я опять говорю:

— Завтра в одиннадцать ноль-ноль на месте, где памятник генералу Карбышеву.

— В одиннадцать сорок пять, — категорично отвечает Валька из-за кассы. И опять: — Следующий!

В воскресенье в одиннадцать сорок пять я стою на бульваре и изучаю плакаты, воспевающие любовь к молодым насаждениям, и вдруг вижу: идет она по дорожке мимо этих самых насаждений, очень современная, брючки-бананы, туфли на плоской подошве и прическа — спереди волос много, а сзади наоборот. Потом Валька подходит ближе, и я замечаю: чем-то она даже напоминает Мою девушку. Ростом, может быть, она не вышла, а так похоже. И все это довольно странно, потому что кого-кого, а Вальку эту я знаю с самого раннего детства.

— Ну, Валька, — говорю я, — ты все-таки здорово изменилась за пять лет.

— Шесть, — отвечает она, — вы уехали в восемьдесят первом.

— Да, — соглашаюсь я, — уже шесть. — И веду разговор дальше: — Ну, а как вообще делишки? Сколько башлей получаешь? Как в смысле мальчиков? С кем убиваешь свободное время?

Она поднимает голову, разглядывает с минуту меня, а потом говорит, вроде бы скучая:

— Башлей хватает, а со свободным временем хуже. Потому что учусь в экономическом на заочном. Но ты, Толя, по-моему, взял не тот тон. Перестройся, пожалуйста.

Я немного опешил, но сразу кое-что про эту Вальку вспомнил. Как ее, например, в нашем дворе боялись мальчишки. Она им говорила в лицо много неприятных вещей или просто лезла в драку. И тогда почему-то никто не мог с ней справиться.

Но я все-таки слегка перестроился, раз ей так хочется, и сказал вот что:

— В общем, я рад, что тебя встретил, Валентина. Такое вдруг чувство, что я сам встретился с собою прежним.

Она кивнула и снова очень внимательно на меня посмотрела:

— А ты знаешь, Толя, я там, у нас на Арбате, очень давно уже не была. Все собираюсь. Вот так поехать и встретиться с самим собой. И почему-то всегда некогда…

Но я как раз тоже собирался как-нибудь туда заглянуть. Все-таки родные места, картинки детства. И каждый раз обнаруживались какие-то неотложные дела. Я ее спрашиваю:

— Съездим сейчас?

И вижу, она обрадовалась. У нее обнаружилась неожиданно застенчивая, славная такая улыбка.

И вот мы сидим с нею в троллейбусе друг против друга и глядим в окно на прекрасную погоду. Длинный, похожий на гусеницу троллейбус ползет себе не спеша по Хорошевскому шоссе. Торопиться ему некуда. Мы тоже особенно не торопимся, сидим и разговариваем о разных событиях. Погода прекрасная, но грустные вещи тоже встречаются на каждом шагу. Кто-то из нашего дома умер, из кого-то совсем ничего не получилось, а Петя Маркушин, оказывается, уже второй год сидит в тюрьме за кражу.

На остановках входят в троллейбус молодые ребята, и все сначала смотрят на Вальку. Что-то они в ней замечают достойное внимания.

Я, чтобы ее подразнить, спрашиваю:

— А почему ты, Валька, сколько я тебя помню, вечно дралась с мальчишками? Не стыдно?

— А они малышню обижали, что ж тут стыдного? — отвечает она запальчиво.

Сейчас мне уже и не вспомнить, кто там кого обижал. Зато про себя я точно знаю: не в моем характере было с маленькими связываться. А между тем она, Валька, и меня тоже задирала.

Она отворачивается к окну, нахмурив брови, рассматривает зеленый самосвал, идущий вровень с нашим троллейбусом. Потом вдруг говорит:

— Ты — это другое дело. В детстве я была в тебя влюблена. Да, представь себе! И так вела себя скорее всего от досады. Хотя сейчас это, конечно, просто смешно!

Может быть, ей и правда смешно, но я сижу немного растерянный и от полной неожиданности задаю довольно глупый вопрос:

— А что же теперь? Кончилась, значит, твоя детская любовь?

— Да, — задумчиво отвечает Валька. — Кончилась.

Детство кончилось, и любовь тоже.

— И я уже стал не таким? — спрашиваю я неизвестно для чего.

— Да все стало не таким. Вот здесь, помнишь, ничего ведь не было. Мы ездили сюда купаться. Был берег и наверху деревня. А теперь сплошной город. И Арбат наш с тобой тоже давно стал другим…

Это я и сам вижу, когда мы с нею выходим из метро на Арбатскую площадь. И хотя давно тут все изменилось, на наших еще глазах, а привыкнуть нам, детям старого Арбата, невозможно. Мы медленно идем в толпе, огибаем угол дома, где раньше, в нашем детстве, была библиотека, а теперь — ресторан «Прага». И здесь вдруг я останавливаюсь как вкопанный и стою, забыв обо всем. Идти дальше мне мешает острая тоска, пароксизм одиночества, странное смятение, застигшее меня врасплох на таком знакомом перекрестке.

Как объяснить это? Мальчишкой я шагал по этим мостовым, ясно ощущая блистающее впереди будущее. Переулки провожали меня, бежали следом, опережая, уносились вдаль, как свора гончих. Штандартами развевались над крышами облака, и водосточные трубы явственно трубили победные марши. Там, за невысокими приарбатскими домами, дожидались меня победы, успехи, разнообразные необыкновенные подвиги. И вот я снова пришел сюда, стою на углу, но никаких особенных побед и подвигов за мной не числится. Нету подо мной белого коня, на котором я должен был проскакать по улице моего детства.

Так, тоскуя неизвестно о чем, стоял я у края тротуара, среди задевающих меня на ходу прохожих и вдруг почувствовал, как мою ладонь крепко обхватила Валькина рука. Я обернулся и за своим плечом увидел ее лицо. И на этот раз мне открылось в нем то, чего я еще не заметил. Я не заметил, а те парни в троллейбусе, что всю дорогу пялились на нее, сразу усекли, что такие, как она, не каждый день вам встречаются.

Это про меня сказано. В ее-то лице ничего случайного не было. Вот, выходит, какие девчонки подрастали в нашем дворе. А раз так, то, может, еще и белый конь отыщется где-то в моей жизни…

В общем, можно все-таки считать, что Вальку по-настоящему я встретил вот здесь, на арбатском перекрестке. Взявшись за руки, мы теперь, как школьники на экскурсии или как влюбленные, двинулись вперед. А что эта улица для тех, кто зашел сюда просто так, в детский магазин или за билетами в кинотеатр «Наука и знание»? Это только для нас с ней здесь все особенное, и нигде в другом месте такого нет и не будет.

В ту вон подворотню я в пятом классе ходил на музыку. Мука это была, а не музыка… А однажды на коньках я прицепился к легковой машине, и она из переулка вынесла меня сюда, на Арбат. Отцепившись, я упал посреди мостовой среди машин и отчаянно заорал… А дальше магазин, куда мы бегали покупать тетради и чернильницы-непроливайки, а еще дальше…

А еще дальше громады незнакомых домов, растоптавших и наш переулок, и нашу Собачью площадку, и наш двор с деревьями. Только поодаль, на той стороне проспекта, стоит в целости и сохранности крохотная знакомая церквушка, превращенная теперь в музей.

— Ну, вот, — не очень весело говорю я, — один храм Симеона Столпника оставили. Помнишь, как мы туда залезали, когда там склад был?..

Она смеется: помнит. Странное дело — она так изменилась и все-таки осталась такой, какой я ее знал. Как это может быть? Да я и сам тоже остался в точности таким, каким был и в детстве. Я это чувствую очень хорошо и меняться ни в какую сторону уже не хочу.

Потом я опять беру Валентину за руку, и мы переходим на другую сторону старого Арбата.

Там в переулках уже осень. Машут желтыми кулачками кусты золотых шаров, пылятся и жухнут во дворах кусты сирени. И сами старые, уцелевшие еще дома тоже пожухли и обветшали, они жмутся близко один к другому, сбиваются в такое тихое деревянное стадо.

А мы все ходим и ходим по переулкам, и я слышу, как где-то наверху, над нами, играет, не переставая, негромкая замечательная музыка.