Поздно.

Чужд смотрел на горящие избы. На пирующих воинов над телами прежних жителей. Смех стоял над выжженной землёй.

Будь жив наставник, он бы пребывал в глубочайшей скорби. Он бы презирал Чужда. Наставник бы ворвался на защиту в момент атаки, разогнал воинство, защитил любой ценой своих верующих.

Теперь было бессмысленно спускаться. Вмешательством он лишь привлечёт на свои земли больше чужаков. Ему оставалось защитить другое поселение от вмешательства, и уж теперь точно не потерпеть неудачи.

Вдруг он ощутил покалывание в спине. Кто-то приближался к идолу, которого Чужд унаследовал вместе с медвежьим обликом. Кто-то нуждающийся в его помощи.

В последний раз окинув полыхающие дома, Чужд развернулся и бесшумно скрылся в чаще.

Ближе. Ближе.

Он уже чуял следы. У нежданного гостя был очень тонкий, нежный аромат. Неужели девушка? Выжившая в ужасной бойне?

Медведь склонил морду к тропинке, отмечая отчётливый отпечаток маленькой ножки, оставшейся в листве.

Чужд всё шёл вперёд, уже ощутил, как кто-то прикасается к его идолу, через дерево ощущал прикосновение дрожащих ледяных рук. Он должен был помочь своей верующей. Хотя бы чтобы загладить вину перед наставником за то, как отнёсся к своим обязанностям.

Сквозь тёмные кроны на границе он увидел её.

Огненные полыхающие в магическом блеске волосы разметались по земле. В глазах, направленных на идола, сталь. Пухлые губы разбиты и плотно сжаты. А красивое личико усеяно веснушками, как ночное небо звёздами.

Что-то в ней заставило Чужда замереть, впервые за долгую бессмысленную жизнь взглянуть на женщину, как на женщину.

— И пусть сдохнут в муках те, кто принёс нам горе, милостивый хозяин. Разорви их, как рвёшь дичь в лесах, заволоки их разум дурманом, чтобы плутали они по тропам твоим без надежды выход найти. Я всё отдам тебе, что только захочешь. Если ничего у меня не осталось, отдам жизнь, делай со мной всё, что пожелаешь, только сотри с земли каждого, кто сегодня принёс нам смерть.

И что-то давно забытое щёлкнуло у него в голове.

Над ним стоит, скрывая своим телом, женщина. Чёрные волосы треплет жестокий ледяной ветер, огрубевшие руки сжаты в кулаки. И сквозь туман воспоминаний он слышит её проклятья, направленные на безликих старейшин, уже принявших жестокое решение.

Она звала его своим маленьким волчонком и ласково укачивала на руках, когда он был ребёнком. Она учила его стрелять из лука, направлять стадо.

Но в тот момент обычно ласковый голос заковало в железо. Она кляла их и обещала жестокие муки, утробным голосом рычала на суровых мужчин, окруживших их. А он, склонив голову, смиренно слушал, и сердце наполнялось теплом при мысли о том, что он уйдёт не совсем забытым. Что где-то за тьмой деревьев останется ждать женщина, которая готова была перевернуть небо ради него.

И эта хрупкая, истерзанная горем девица, припавшая к лапам идола, будила в нём воспоминания о уже потерянном. Прекрасная, гордая, подобная огню.

Он бы желал, чтобы этот чистый гнев не гас в ней. Чтобы разгорался снова и снова, чтобы горел на его стороне. Или хотя бы против него, чтобы он мог любоваться им вечность.

Он должен был помочь ей. Должен был зверем явиться и склонить голову, принимая волю своей последней верующей лесного поселения.

Но стоило испуганным глазам встретиться с его, как он уже не мог сохранить ясность мыслей.

Жар гибкого тела под звериной тушей, раскрасневшееся от бега лицо, едва заметные слёзы в уголках глаз цвета лесного болота на рассвете. Даже запах распаренного тела вызывает вожделение. Он заворожён распахнутой на груди тканью, желает прикоснуться, провести лицом, рукой, сжать ладонью её изгибы и подтянуть к себе. На языке практически стоит вкус её кожи.

Но она теряет сознание под ним от ужаса последних часов, не в силах продолжать сопротивление. Остаётся всё такая же прекрасная и желанная, но её внезапная слабость немного отрезвляет Чужда.

Он оборачивается в человека и проводит кончиками пальцев по округлым румяным щекам, касается пухлых желанных губ, обводя их контур. Он желал бы узнать её имя. Желал бы снова увидеть. Поговорить с ней. Но пока ему остаётся поднять её на руки и нести в сторону другого поселения.

Он даже смущён реакцией на человеческую женщину, такой внезапной и сильной. Он должен был стать деревянной безмолвной защитой для жителей этой земли. Он не смел оскорблять их низменным желанием.

Опустил её только за воротами, едва заставив себя отнять руки, сперва быстро поправив на ней одежду, чтобы никто, кроме него, не видел её красоты.

Лесной бог поспешно отстранился и направился в лесную чащу, поминутно оглядываясь на растрёпанный огненно-белый силуэт на чернеющей земле.

Сердце его колотилось, а разум всё больше осознавал, что он ещё вернётся к ней.