Сентябрьский старт назначили в Москве, на базе общества «Динамо».

Крупный комплекс с несколькими залами и манежем, знакомый по одним лишь разговорам тренеров, но не виденный прежде вживую. В будущем в моей прошлой жизни он полностью изменился.

Всесоюзные соревнования обществ собирали разом несколько ведомств: «Динамо», «Труд», «Трудовые резервы», ЦСКА выставлял отдельную команду вне зачета обществ, для проверки уровня своих воспитанников.

Никитин на этот раз ехал не как представитель областного спорткомитета, а формально уже как тренер, прикрепленный через тот самый перевод, добытый раньше с боем в кабинете у Стрельникова.

Билеты в Москву выправили быстрее обычного, документы теперь шли по каналу общества, а не через областную бюрократию, и разница ощущалась сразу. Меньше подписей, печатей и томительного ожидания в приемных.

— Видишь, — сказал Никитин в поезде, пряча папку с протоколом старта во внутренний карман пальто, — вот что значит правильное ведомство. Раньше мы неделями бумаги собирали, теперь я за два дня все оформил. Стрельников, конечно, зануда, но когда подписал, дальше уже все пошло как по маслу.

На регистрации в холле динамовской базы список участников разбили по обществам. Колонка «Динамо», «Труд», «Трудовые резервы» и колонка ЦСКА вне зачета.

В колонке «Динамо» напротив фамилии Федотов стояла пометка красным карандашом, судья-регистратор пояснил, что это отметка о статусе кандидата в резерв олимпийской сборной. Для таких участников выделяли отдельное медицинское сопровождение на весь старт.

Федотова я увидел издалека, у стенда с протоколом жеребьевки. Высокий, плечистый парень лет двадцати, в форме общества «Динамо» с эмблемой на груди, он разговаривал с двумя мужчинами в одинаковых синих костюмах федерации. Судя по строгой посадке и коротким стрижкам — не тренеры, а кто-то из руководства.

Я подошел ближе, глянул список. Фехтование поставили на первый день, обе фамилии в одной группе, встреча неизбежна уже с утра.

Зал у «Динамо» просторный, дорожек больше обычного, судейская коллегия усиленная. Сказывался статус старта, куда съезжались не только юниоры, но и молодые взрослые разрядники, часть из которых уже числилась в резервных списках федерации.

Бой с Федотовым выпал мне третьим по расписанию группы. Соперник фехтовал технически ровно, без явных слабых мест, какие находил у прежних противников.

Ни лишней спешки Гелашвили, ни грубости заводского разрядника с тренировки у Льва Борисовича, просто сбалансированная, отработанная годами школа взрослого спортсмена, которого готовили не от случая к случаю, а системно, с самого начала карьеры.

Первый укол сделпл Федотов, длинной атакой на грани дистанции, той самой, что отрабатывают годами в интернате при спортивном обществе, где тренер каждый день стоит у бортика и правит технику сантиметр за сантиметром. Второй тоже его, на этот раз через ложный батман, простой прием, но исполненный настолько чисто, что защита сработала с запозданием на долю секунды.

Я сровнял счет до два-два через контратаку в темп, ту самую, что срабатывала против Голубева и Гелашвили, но Федотов, в отличие от прежних соперников, не позволил повторить прием дважды. На пятом обмене клинками он уже читал мою тактику заранее, будто разбирал не бой, а домашнее задание по учебнику тактики.

Бой закончился со счетом три-пять в пользу Федотова. Первое мое поражение за долгое время, где не хватило ни хитрости, ни характера, а именно системной подготовки, годами отточенной техники, которую за короткий срок никаким усердием не наверстать.

Никитин у бортика после боя молчал дольше обычного, потом коротко произнес:

— Ничего страшного. Он старше тебя на три года и готовится с раннего детства при интернате. Такое поражение полезнее иной победы, видишь потолок, к которому стремиться.

Плавание прошло ровно, без сюрпризов. Я взял свою дистанцию с небольшим запасом.

Федотов финишировал вторым в своем заплыве, разница между итоговыми временами вышла минимальной, в пределах секунды.

Конкур на жеребьевочных лошадях динамовского манежа тоже завершился без явного перевеса. Мы оба прошли маршрут с минимальным штрафом, по одному повалу на каждого. Разница по очкам почти не сдвинула общий расклад после трех видов.

По сумме трех дисциплин Федотов держался впереди, разрыв не критичный, но заметный. Фехтование, выигранное соперником уверенно, определяло расстановку сил перед последними двумя видами программы.

Тир при базе «Динамо» оказался просторнее пензенского.

Четырнадцать позиций, строгая судейская коллегия, каждую серию фиксировали сразу два секретаря отдельно, для перепроверки цифр. Мне досталась винтовка ТОЗ, знакомая модель, пристрелка прошла привычно быстро, без сюрпризов.

Федотов расположился через две позиции, разминался деловито, коротко переговариваясь с тренером своего общества, невысоким мужчиной в форме «Динамо». Тот подошел специально проверить настрой перед решающим для общего расклада видом программы.

Зачетная серия началась ровно. Задержка дыхания под привычный счет, спуск на проходе мушки через центр. Тот же метод, что вывел меня на личный рекорд в Подольске.

Во время первой серии выстрелов я сорок девять очков. Во второй серии взял сорок восемь.

С позиции Федотова я почувствовал сбой в ритме. Пауза между выстрелами оказалась дольше обычного. Потом послышался резкий, будто нервный щелчок затвора.

Секретарь у его позиции сделал пометку в протоколе после третьей серии и коротко переговорил с судьей.

Позже, уже после старта, я узнал от Никитина причину заминки. Оказалось, что представители союзной федерации, те двое в синих костюмах, что стояли у стенда с протоколом жеребьевки, специально приехали посмотреть именно на стрельбу кандидатов в резерв.

Присутствие комиссии сказалось на молодом, но уже опытном спортсмене сильнее, чем на мне, юниоре, для которого подобное давление было внове точно так же, как и все прочее на союзном уровне.

Итоговая сумма Федотова по стрельбе получилась тридцать девять из пятидесяти. Заметно ниже привычного для спортсмена его класса результата, судя по недовольному выражению лица тренера общества «Динамо», отошедшего от позиции после оглашения цифры.

Моя сумма вышла на сто девяносто один балл из двухсот по четырем сериям. Результат чуть скромнее подольского личного рекорда, но достаточный, чтобы полностью перевернуть расклад по сумме четырех видов программы.

Бег решающего значения уже не имел. Разрыв, набранный на стрельбе, оказался настолько велик, что даже уверенная победа Федотова на последней дистанции не помогла ему вернуть прежнее лидерство.

Дистанцию я прошел ровно, без провалов, отдав сопернику ожидаемые секунды на финише. Все равно общий зачет по сумме пяти видов вывел меня на первое место.

Представители союзной федерации, стоявшие у финишной черты с блокнотами, о чем-то коротко переговорили между собой. Один из них сделал пометку, не отрывая взгляда от протокола.

После церемонии награждения, скромной, без прежней торжественности юниорских стартов, просто вручение грамот у стола судейской коллегии, Федотов сам подошел ко мне. Протянул руку, без всякой досады в лице, с той сдержанной невозмутимостью, что отличает людей, давно привыкших и к победам, и к поражениям как к рабочему материалу, а не поводу для эмоций.

— Стрельба у тебя серьезная, — сказал он, разглядывая протокол через мое плечо. — Слышал про Подольск, думал, преувеличивают. Оказалось, ничуть…

— Фехтование у тебя сильнее, — ответил я, пожимая руку. — Три года интерната не наверстать за один сезон.

— Уж ты наверстаешь, — Федотов усмехнулся коротко, без насмешки в голосе. — У тебя вон стрельба непонятно откуда взялась такая, не через интернат же. Значит, характер есть, а характер важнее школы. Ее еще можно успеть добрать, если захочешь.

Он отошел к своему тренеру, тот что-то сказал ему тихо, кивнув в сторону представителей федерации, все еще стоявших у финишной черты с блокнотами.

Никитин у выхода из зала взял протокол, прочитал, аккуратно сложил вчетверо, спрятал во внутренний карман, туда же, где еще недавно лежало письмо федерации, начавшее всю эту бюрократическую канитель месяц назад.

— Первое место на союзном старте обществ, при Федотове в конкурентах, — сказал он, застегивая пальто. — Хороший результат. Теперь у комиссии, что стояла на трибуне, есть повод записать твою фамилию не карандашом, а чернилами.

Учебно-тренировочные сборы кандидатов резервного состава назначили на ноябрь, в Москве, на закрытой базе ЦСКА. Не той спортивной школе, где готовили юниоров, а во взрослом комплексе, куда съезжались уже состоявшиеся спортсмены, члены сборной и первый эшелон резерва.

Дорога заняла целый день. Сначала поездом до Москвы, потом автобусом через город.

Мы очутились на окраине, в промышленном районе. За высоким забором с колючей проволокой по верху комплекс из нескольких корпусов, часть еще довоенной постройки, часть новая, из силикатного кирпича, с вывесками на воротах. Читать вывески посторонним запрещалось, хотя никакой секретности в них не было, просто армейский порядок распространялся даже на таблички.

Манеж для конкура при базе оказался крупнее пензенского и подольского вместе взятых. Крытый, с высоким потолком на стальных фермах, с трибуной для зрителей вдоль одной стены и рядом технических помещений позади нее: раздевалки, медицинский пункт и кабинет главного тренера сборной.

Пол манежа устлан слоем опилок, не как в старых деревенских манежах, где грунт песчано-земляной, а специальный, привозной. Крупная фракция, которую регулярно взрыхляли механическими граблями между тренировками для равномерности покрытия.

В группе кандидатов на сборах собралось двенадцать человек, все старше меня, от девятнадцати до двадцати трех лет, разного уровня подготовки, но одного статуса. Первый резервный эшелон, ближайший к основному составу.

Карпенко, ленинградец, двадцать два года, держался среди прочих особняком. Не высокомерно, а с той спокойной уверенностью, которую дает многолетний опыт человека, давно доказавшего себе и другим свой уровень.

Первый номер резерва, как объяснил на построении в первый день старший тренер сборной, невысокий мужчина лет пятидесяти, отставной военный, судя по выправке и манере командовать коротко, без лишних слов.

— Карпенко основной претендент на замену в случае форс-мажора, — сказал тренер, обводя взглядом строй кандидатов. — Остальные резерв второго эшелона, включая новичков из юниорского состава. — Взгляд задержался на мне на секунду дольше обычного. — Работаем как единая команда, но каждый должен знать свое место в очереди.

Тренировки шли дважды в день, утром и вечером, с перерывом на обед и разбор кинопленок в учебном классе после ужина. Мы смотрели записи с прошлых чемпионатов мира, где старший тренер комментировал каждую ошибку советских и зарубежных спортсменов, покадрово останавливая проектор на моменте неверного хвата или запоздалой реакции.

В четверг, на второй неделе сборов, утреннюю тренировку по конкуру назначили пораньше обычного. Накануне вечером прошел дождь, крыша манежа кое-где протекала, опилки у дальней стенки отсырели.

Старший тренер конюшенной части распорядился заменить верхний слой до общей разминки, чтобы покрытие успело просохнуть к дневным занятиям.

Заменить успели не везде. У дальнего края манежа, ближе к выходу на конюшню, слой опилок остался старым, влажным, чуть слежавшимся под ночным дождем, хоия визуально почти не отличался от свежего покрытия при обычном утреннем освещении.

Карпенко разминался на своей лошади, крупном темно-гнедом мерине по кличке Гром, опытной, немолодой лошади, знакомой всаднику не первый год совместной работы. Разминка шла обычным порядком.

Сначала шаг, затем рысь и легкий галоп по периметру манежа, потом несколько пробных прыжков через невысокий крестовик, установленный ближе к центру.

Момент его падения запомнился мне фрагментами, как всегда запоминаются вещи, произошедшие слишком быстро для связного восприятия.

Карпенко направил Грома на пробный прыжок вторым заходом, конь набрал разгон уверенным галопом. Все выглядело обычно, ничем не отличалось от десятков подобных разминочных прыжков, виденных за две недели сборов.

На подходе к крестовику траектория коня чуть сместилась в сторону дальнего края манежа, метра на полтора-два от центральной линии. Вероятно, всадник рассчитывал заход по привычной для себя дуге, не заметив разницы в состоянии грунта под копытами.

Задние ноги Грома в момент отталкивания попали на тот самый непросохший и слежавшийся участок опилок. Звук отталкивания вышел не таким, как обычно.

Вовсе не сухой, хрусткий удар копыта о плотную поверхность, а смазанный, чуть чавкающий, будто лошадь оттолкнулась от чего-то более мягкого и вязкого, чем требовалось для полноценного прыжка.

Конь потерял опору в самый момент отрыва. Не упал сразу, а как-то боком, неуверенно, будто пытался в воздухе исправить нарушенное равновесие, но не успел.

Тело коня завалилось на правый бок уже над самим крестовиком, а не долетев до него, всадник оказался под падающей массой на долю секунды раньше, чем успел освободить ногу из стремени.

Звук удара о землю разнесся по всему манежу, глухой, тяжелый, с последовавшим коротким хрустом, отчетливо слышным даже с трибуны, где в тот момент находилось несколько человек из числа кандидатов, ожидавших своей очереди на разминку.

Гром вскочил первым, отряхнулся и отбежал в сторону, где его поймал подбежавший конюх. Карпенко остался лежать на боку, не двигаясь, левая нога вывернута под неестественным углом. Так нога никогда не сгибается в здоровом состоянии.

Старший тренер, находившийся у бровки, скомандовал что-то резкое и короткое. Конюхи бросились к выходу за носилками, кто-то из кандидатов уже бежал к телефону в дежурке при манеже, чтобы вызывать медицинскую помощь части.

Я подошел ближе вместе с остальными, но старший тренер жестом остановил всех на расстоянии нескольких метров, не позволяя толпиться вокруг пострадавшего.

— Не двигать его, — сказал он резко, опускаясь на колени рядом с Карпенко. — Лежи спокойно, сейчас будет врач.

Карпенко не кричал, только дышал часто и коротко, сквозь стиснутые зубы, лицо побледнело до серого оттенка, на лбу выступила испарина, хотя в манеже стояла обычная ноябрьская прохлада, не жара.

Военный врач части прибыл через несколько минут, с санитарной сумкой, быстро осмотрел ногу, не трогая ее сильно. Очень осторожно пощупал место повыше колена, коротко переговорил со старшим тренером, потом распорядился о носилках и немедленной отправке в госпиталь.

Карпенко унесли через боковой выход манежа, тот самый, что вел к конюшне, теперь временно превращенный в путь для носилок. Гром стоял у коновязи, все еще нервно перебирая ногами, конюх успокаивал его тихим голосом, поглаживая по шее. Конь, судя по всему, испугался падения не меньше человека.

Тренировку в тот день отменили без объявлений. Просто старший тренер собрал группу у входа в манеж, коротко произнес несколько слов о необходимости внимательнее относиться к состоянию грунта после дождя и распустил всех до обеда.

Вечером я узнал подробности от одного из старших кандидатов, курившего в коридоре жилого корпуса возле окна. Снимок в госпитале показал перелом бедренной кости, закрытый, но со смещением.