В ПТУ меня встретили с деловым равнодушием, как и полагается при наличии уважительной причины. Справка от облспорткомитета лежала в личном деле заранее и объясняла отъезд. Мастер производственного обучения Иван Васильевич выдал задание на пропущенные часы практики, велел закрыть до конца месяца.

Я работал в мастерской по вечерам, после тренировок, делал слесарные упражнения на точность, опиливание заготовки по чертежу с допуском в сотые доли миллиметра. Штангенциркуль, микрометр, разметочный инструмент, все казенное, под роспись в журнале инструментальной кладовой.

Мастер проверял работу линейкой и на просвет, подносил заготовку к окну, смотрел зазор между деталью и лекалом. Придирался к каждой заусенице, заставлял перепиливать по третьему разу, если поверхность выходила неровной.

— Спорт спортом, — говорил он, — а руки должны быть золотые. Диплом слесаря тебе не за красивые глаза дадут, а за то, что деталь по чертежу сделать сумеешь без брака.

Я не возражал, работал молча и добросовестно. В прошлой жизни такому я не учился, привычка к точным движениям приходила через тренировки, где неточность оборачивалась пропущенным уколом или потерянным очком.

На станке та же логика, неточность оборачивается браком, который спишут на счет училища.

Отбор на зональные соревнования Поволжья назначили на конец марта, в Куйбышеве, на базе тамошнего спорткомитета. От каждой области ехало по два-три пятиборца, лучшие по итогам зимнего сезона.

От Пензенской области поехали трое: я, Лебедев из пензенской ДЮСШ и еще один, из Кузнецка, фамилию не запомнил сразу, познакомились уже в автобусе.

Дорога заняла полдня, автобусом облспорткомитета, не тем стареньким ПАЗиком, к которому я привык по Сердобску, а новым Кубанем, с мягкими сиденьями. Никитин ехал с командой, всю дорогу листал протоколы прошлых зональных и делал пометки.

Программа полная, все пять дисциплин за два дня, как на любом серьезном старте. Соперники сильные, из Горьковской области снова приехал Голубев, знакомый по декабрьским зональным, с ним я уже мерился силами на дистанции. Из Куйбышева прибыл свой пятиборец, из Саратова тоже.

Фехтование шло на шпагах теперь уже официально, по новым правилам для юниорского возраста, переход с рапиры на шпагу, о котором предупреждал Никитин зимой, наконец состоялся по всей программе, не только на международных стартах.

Я работал на шпаге увереннее, чем в Будапеште, Лев Борисович успел поставить технику под новое оружие. Взял пять боев из шести в своей группе, отдал только Голубеву, тот вырос за зиму в технике не меньше моего.

Плавание, стрельба, конкур прошли ровно, без провалов и без ярких вспышек, работал по накатанной технике, методично набирая очки.

Бег на полторы тысячи метров решил исход турнира. Против Голубева пришлось снова строить тактику на темпе, не давать ему копить силы для финишного рывка, брать высокий темп с начала дистанции. Взял бег с преимуществом в шесть секунд, чего хватило для общей победы по сумме.

По итогам зональных я получил направление на первенство СССР среди юниоров, в Подольск, вместе с Голубевым от Горьковской области, нас двое из региона прошли отбор.

Никитин после зональных целиком пересмотрел план на весну. Вызвал в кабинет облспорткомитета, разложил на столе новый график, отпечатанный на машинке, по неделям до мая.

— Подольск это другой уровень, — сказал он. — Там судейство строже, оружие проверяют жестче, лошадей на конкур ставят по жеребьевке из общего состава без права выбора, как в Венгрии, только конкуренция плотнее. На старте будет человек шестьдесят, все сильнейшие юниоры страны. Тебе нужно не просто выступить, нужно попасть в первую пятерку, а лучше в тройку, чтобы отборщики сборной запомнили фамилию накрепко, не как разовый случай в Будапеште, а как устоявшуюся систему.

Разложил график по дисциплинам, неделя за неделей, с контрольными прикидками через каждые десять дней.

— По фехтованию продолжаешь работать со Львом Борисовичем, три раза в неделю, работа на шпаге против разных манер, я договорюсь, чтобы ставили против взрослых разрядников, не только против юниоров, там жестче школа. По конкуру беру тебя к себе полностью, буду готовить на своих лошадях, включая незнакомых, будем менять коня перед каждым стартом, чтобы привыкал работать с чужим темпераментом. По стрельбе и бегу продолжаешь с Крюковым в Сердобске, я передам ему обновленный план через почту.

— Когда следующий контрольный старт?

— Через три недели, здесь же, в Пензе, товарищеская встреча с горьковской командой. Голубев приедет, проверим, кто из вас после зимы сильнее вырос. Дальше через месяц выезд на сборы в Подольск заранее, за неделю до старта, чтобы освоиться на месте, привыкнуть к тамошним лошадям и манежу.

Забрал график, сложил в папку с документами. За окном кабинета уже март март, серый, с ноздреватым снегом вдоль тротуаров, с грязными разводами на асфальте от растаявшего льда.

Весна в этом году пришла рано, и вместе с ней начинался новый отсчет, от зональных к Подольску и дальше, туда, где решится, останется ли фамилия Громов в олимпийском списке или выпадет из него на следующем же отборе.

* * *

Расписание вывесили на стенде у мастерских в понедельник, отпечатанное на машинке через слепую ленту, буквы местами бледные или вовсе пропали, будто машинистка экономила красящую ленту.

Мне предстоял квалификационный экзамен по специальности «слесарь-инструментальщик» назначили на четверг, десять утра, актовый зал главного корпуса. Рядом на стенде висело объявление о лекции про международное положение, никто из группы его не читал, кроме, может, отличника с электротехнического, который читал вообще все подряд, включая инструкции по технике безопасности, для удовольствия.

В среду вечером мастер Иван Васильевич собрал группу в мастерской после занятий, коротко, без долгих речей, он вообще не любил этого, считал, что каждое лишнее слово это минус деталь, которую мог бы сделать за это время толковый ученик.

— Завтра работаете на разряд. Каждому дадут чертеж контрольной детали, у всех он будет одинаковый. Комиссия из трех человек, я, представитель завода-шефа и инспектор облуправления профтехобразования. Норма времени на изготовление четыре часа, кто не уложится, спишут балл за организацию труда, даже если деталь выйдет чистая. Инструмент проверьте с вечера, чтобы утром не терять время на заточку.

Разложил на верстаке образец контрольного чертежа, с прошлого выпуска, чтобы показать характер задания. Плашка с фигурным отверстием под квадратный хвостовик, допуски по нескольким размерам, шероховатость поверхности проставлена значком в верхнем углу, маленький такой значок, но именно из-за него полгруппы потом всю ночь точила напильники, будто от этого треугольника зависела не оценка, а судьба.

— Квалитет по основным размерам девятый, — сказал Иван Васильевич, ведя пальцем по линии чертежа. — Эта цифра не для новичка. Обработаете грубее, деталь не пройдет калибровку, а если обработаете чище нужного, потеряете время зря. Чувствуйте инструмент, а не гоните на глаз.

Кто-то из заднего ряда пробормотал, что глаз у него и так не ватерпас, мастер сделал вид, что не расслышал, просто счел отвечать ниже своего достоинства.

К десяти утра четверга актовый зал перестал превратился в комиссионный кабинет. Тут стоял длинный стол под красным сукном, три стула для комиссии, отдельно у окна стол с чертежами и заготовками, разложенными по фамилиям в алфавитном порядке, будто на призывном пункте.

Только вместо военкома инспектор облуправления профтехобразования. Представитель завода-шефа приехал с пензенского приборостроительного, куда часть группы должна была получить распределение после диплома.

Это был мужчина в сером костюме поверх рабочей рубашки, явно надетой специально ради такого случая, потому что рукава на рубашке были заглажены с той тщательностью, как это делают для вещи, надеваемой раз в квартал. Инспектор облуправления, женщина в темном платье с брошью в форме колоска, держала папку с протоколами и сверяла список по журналу, шевеля губами, как учительница на диктанте.

Вызывали по одному, по алфавиту, отчего ученики с фамилиями на «А» шли уверенно, а с фамилиями конца алфавита успевали разнервничаться так, что руки у них к обеду начинали дрожать сильнее, чем у любого дебютанта в тире.

Каждому вручали чертеж под роспись, заготовку со склада, металл серого цвета, сталь марки, какую обычно брали под инструментальные работы. Твердая, требующая аккуратной подгонки резца и напильника, а не той грубой силы, с которой некоторые пытались одолеть металл, будто он им лично что-то задолжал.

Когда назвали мою фамилию, я подошел к столу, получил чертеж и заготовку. Деталь представляла из себя переходную втулку с внутренним квадратным пазом под ключ. Размеры проставлены с допусками в сотых долях миллиметра, шероховатость поверхности обозначена значком с цифрой в верхнем правом углу листа, тем самым, из-за которого полгруппы не спало ночь.

Разметил заготовку сразу, как учили, керном наметил центры, чертилкой провел контрольные линии по угольнику, отмерил штангенциркулем длину паза с обеих сторон, сверил цифры дважды, прежде чем приступать к резу. Промах на этом этапе стоит дороже всего, переразметить можно, а вот вернуть снятый металл обратно не смог еще ни один слесарь в истории человечества, при всем уважении к достижениям советской науки.

Мастерская гудела ровным шумом, двадцать три верстака заняты, у каждого свой напильник, тиски и темп работы. По звуку опытный мастер уже могсказать, кто справится, а кто к обеду сдаст комиссии заготовку размером с брелок для ключей.

Кто-то сразу взялся за черновую опиловку, снимая широкие полосы металла крупным напильником, кто-то медлил, перепроверял разметку по третьему разу, будто надеялся, что размеры сами собой поменяются в его пользу, если посмотреть на них подольше.

Я работал по порядку, сперва черновая обработка драчевым напильником. Снял основной припуск, потом личным напильником, с мелкой насечкой, довел размеры ближе к номиналу, оставив пару десятых на чистовую доводку.

Внутренний квадратный паз потребовал больше внимания, чем наружные грани. Прямые линии снаружи прощают мелкую неровность, а квадратное отверстие внутри либо принимает калибр-пробку, либо нет, тут никакой дипломатии.

Прорезал ножовкой по металлу заготовку под паз, потом довел трехгранным напильником до нужного угла, постоянно сверяя по угольнику и калибру, входящему в паз только при точном соответствии размера.

Рядом за соседним верстаком работал Толик, парень из моей группы, торопился больше обычного, будто экзамен назначили не на четыре часа, а на сорок минут, как забег. Снимал слишком много металла с одного бока, потом пытался выровнять, снимая с другого.

Деталь у него постепенно уходила от номинала в минус, классическая ошибка новичка, который лечит перекос новым перекосом в другую сторону, вместо того чтобы остановиться и подумать. К середине третьего часа я заметил это по звуку напильника. Толя делал торопливые, короткие движения, без остановки на замер, явно походил на нервного человека, а не сосредоточенного.

— Проверь калибром, — сказал я ему тихо, не отрываясь от своей работы.

Толик остановился, взял штангенциркуль, замерил, вздохнул с таким чувством, будто узнал не размер детали, а результат медкомиссии перед армией, и отложил напильник. Заготовка вышла тоньше допуска, поправить такое обратно невозможно.

Снятый металл не приваришь, разве что заново отлить весь металл в Советском Союзе и начать сначала. Он молча отошел к столу комиссии, доложить о браке, с видом человека, идущего сдаваться, а не сражаться до конца.

Я довел свою деталь до чистового размера за три с половиной часа. Проверил по штангенциркулю и по калибру-пробке, паз входил плотно, без люфта и зазора.

Приложил заготовку к плоскости контрольной плиты, просвет между поверхностями не пробивался, ровно легла по всей площади, будто деталь и плита были знакомы всю жизнь и давно нашли общий язык.

Отнес готовую деталь на стол комиссии. Инспектор облуправления взяла заготовку, повертела в руках, поднесла к окну, посмотрела на просвет между деталью и лекалом с таким прищуром, каким проверяют не деталь, а подлинность денежной купюры.

Иван Васильевич взял штангенциркуль, перепроверил размеры лично, не доверяя чужому замеру, как делал всегда, потому что не доверял вообще никому, включая, кажется, самого себя в дни плохого настроения.

— Девятый квалитет выдержан. — Инспектор сверилась с протоколом. — Шероховатость соответствует чертежу. Время четыре часа без опоздания.

Представитель завода-шефа тоже осмотрел деталь, кивнул одобрительно, что-то отметил у себя в блокноте. Судя по скорости, написал мою фамилию для будущего распределения или адрес, куда после смены сходить пообедать, заводские представители на заседаниях таких комиссий думают в основном о еде, это давно замечено всеми причастными.

— Оценка отлично, — сказал Иван Васильевич. — Пятый разряд по специальности присвоен. Распишись в протоколе.

Я расписался в графе напротив фамилии, где инспектор уже вписала оценку чернилами, аккуратным писарским почерком, каким в этой стране пишут все документы, от свидетельства о рождении до расписания электричек.

К вечеру из двадцати трех человек группы разряд подтвердили девятнадцать. У четверых заготовки не прошли калибровку по размеру, им назначили пересдачу через две недели, на новом материале со склада.

Склад, к слову, металл на пересдачу выдавал без звука, будто знал заранее, что четверть группы каждый год штурмует девятый квалитет со второй попытки и держал резерв специально под эту статистику.

В пятницу, после занятий, секретарь комсомольской организации училища собрал группу в кабинете мастера на собрание, потому что даже пятый разряд по слесарному делу в этой стране не освобождает человека от повестки дня. Секретарь, парень с третьего курса электротехнического отделения, деловито разложил на столе повестку, отпечатанную на бланке с угловым штампом, с той же серьезностью, с какой Иван Васильевич проверял квалитеты, зачитал три пункта.

— Повестка сегодня короткая. Первое, итоги экзамена по слесарному делу, доложит комсорг группы. Второе, подготовка к первомайской демонстрации, нужно утвердить состав колонны от группы и ответственного за транспарант. Третье, разное.

Комсорг группы, невысокий парень с соседней группы, зачитал по бумажке результат. Девятнадцать разрядов из двадцати трех, четыре пересдачи, средний балл выше прошлогоднего показателя группы, чем комсорг явно гордился больше, чем собственным дипломом, который получит только через год.

Секретарь кивнул, отметил в протоколе, будто цифры эти пойдут прямиком в отчет на самый верх, хотя, скорее всего, оседали в той же папке, где хранились протоколы за прошлые пять лет, никем и никогда не перечитываемые.

По второму вопросу решили быстро, голосовали поднятием рук. Ответственным за транспарант назначили Толика, раз уж пересдача отняла у него настроение, пусть займется делом полезным для коллектива.

Транспарант, по крайней мере, никакому калибру не подчиняется, там кривая буква тоже буква. Толик не обиделся, махнул рукой в знак согласия, философски заметив, что нести транспарант на демонстрации работа для человека, которого руки, в отличие от головы, точно не подведут.

После собрания секретарь задержал меня у двери, когда остальные уже расходились, с той интонацией, с какой в этой системе всегда задерживают ради разговора, начинающегося словами «на два слова», а заканчивающегося через три часа.

— Громов, на два слова.

Мы отошли в сторону, к окну коридора, где сквозняк из щели рамы напоминал, что весна в этом здании начинается позже, чем по календарю.

— Из облспорткомитета звонили, характеристику на тебя запрашивают, для личного дела в связи с выездами. Нужно, чтобы я подписал как секретарь, но сперва скажи, как у тебя с общественной нагрузкой. В стенгазете участвуешь?

— В прошлом квартале писал заметку про соревнования по многоборью.

— Помню, читал. Взносы платишь вовремя?

— А как же!

— Политинформации посещаешь, когда бываешь в Пензе?

— Когда бываю на месте, хожу.

Секретарь кивнул, сделал пометку в блокноте с удовлетворенностью бухгалтера, у которого наконец сошелся баланс.

— Тогда с моей стороны никаких препятствий. Характеристику подпишу в понедельник, зайди после третьей пары, заберешь готовую бумагу.

В субботу с утра всю группу вывели на территорию завода-шефа, того самого приборостроительного, куда часть выпускников уходила по распределению. Объявили общий субботник, для всех групп механического отделения, в помощь заводу перед майскими праздниками.

Конечно же прозвучало слово «добровольно», в устах завуча это примерно так же добровольно, как явка на диспансеризацию. Мастер выдал каждому лопаты и грабли со склада хозяйственного инвентаря, под запись в тетрадь дежурного.

Работа простая, убрать территорию вдоль забора, сгрести прошлогоднюю листву и мусор, выровнять дорожку гравием из привезенной кучи. Бригадир от завода, пожилой мужчина в ватнике, расставил группу по участкам.

Показал, где складывать мусор для вывоза, где разровнять гравий носилками, и удалился курить в сторонку с видом человека, чья главная квалификация знать, куда встать. Работали до обеда, парами.

Кто-то греб листья в кучи, грузил на тачку и отвозил к контейнеру у ворот. Толик работал рядом, без прежней спешки, размеренно, будто после экзамена решил больше никуда и никогда не торопиться, даже если начнется пожар.

Разговаривали между делом о распределении, кто куда пойдет после диплома, остается доучиваться на повышенный разряд или уходит в армию по осеннему призыву. Толик заметил, что армия после такого субботника покажется санаторием, там хотя бы кормят по расписанию, а не по факту наличия столовой на территории.

К обеду территорию расчистили, бригадир прошелся вдоль забора, проверил работу. Одобрительно кивнул, доложил что-то мастеру у входа в проходную.

Судя по интонации, что-то в духе «сойдет», высшей похвалы, какую только можно получить от человека, чья главная добродетель экономия слов не хуже, чем у Ивана Васильевича с напильником.

Сам Иван Васильевич кстати, вечером, уже у себя в мастерской, сделал запись в общей тетради учета общественной работы группы, где отмечал субботники, дежурства и прочие мероприятия, нужные потом для итоговой характеристики каждого выпускника.

— Заносится в личное дело, — сказал он, не отрываясь от тетради. — Пригодится, когда будете собирать бумаги на комиссию. Все, свободны до понедельника.

Вышли с территории завода через проходную, где вахтер сверил наш список по фамилиям, сравнивая с утренним пропуском так тщательно, будто ожидал обнаружить среди двадцати трех слесарей пятого разряда иностранного диверсанта.

За воротами весенний вечер, талый снег в канавах вдоль дороги, запах прелой листвы и мокрого асфальта. Я был готов к новым испытаниям.