Катя приезжает в субботу с двумя сумками и пакетом продуктов, хотя собиралась на один день.

— Ты переезжаешь? — спрашиваю, забирая у неё вещи.

— Контрольная комиссия не обязана сообщать сроки проверки.

Она проходит по комнатам, заглядывает в холодильник, поднимает крышку кастрюли.

— Суп есть. Уже лучше.

— Татьяна Ивановна следит.

— Значит, у меня есть сообщница.

За прошедшие два месяца я прибавил три килограмма, вернулся к обычному графику и перестал брать ночные вызовы, если в больнице есть дежурный врач. Дом всё ещё кажется чужим, но коробки с детскими вещами стоят в сарае, а не в гостиной. Бумажный кораблик лежит на книжной полке.

Катя замечает его сразу.

— Алёшкин?

— Его.

— Ты с ними разговариваешь?

— Иногда. Маша пишет сообщения. Петя присылает фотографии рисунков. Алёшка просит приехать.

— А ты?

— Пока не готов.

Она не спорит. Снимает куртку и начинает раскладывать продукты.

— Сегодня готовишь ты.

— Я умею.

— Я видела твою гречку в студенчестве на фотографии. Это не доказательство.

Вместе варим борщ. Катя шинкует капусту, я режу мясо. Она рассказывает про занятия, про практику в клинике и однокурсника Серёжу, который одолжил ей конспект и потом три дня боялся попросить обратно.

— Хороший парень? — спрашиваю.

— Нормальный.

— «Нормальный» у вас теперь высшая похвала?

— Пап, не начинай.

— Я и не начинал.

Она улыбается. Это первое спокойное утро вдвоём после развода — без обвинений, слёз и разговоров о том, кто кого предал.

После обеда Катя вытаскивает меня на рынок. Я сопротивляюсь до тех пор, пока она не приводит к витрине с фотоаппаратами.

— Выбирай.

— Зачем?

— Ты раньше фотографировал. У нас дома лежали альбомы: мама молодая, я без зубов, ты с волосами.

— Волосы у меня есть.

— Остались свидетели.

— Катя, мне не нужен фотоаппарат.

— Тебе вообще ничего не нужно, если спрашивать. Поэтому я не спрашиваю.

Она выбирает простую цифровую камеру и половину суммы кладёт на прилавок.

— Убери деньги.

— Это подарок.

— Дорогой.

— Ты мне фонендоскоп обещал. Считай, взаимозачёт.

Камеру я всё-таки покупаю. На обратной дороге снимаю Катю у автобусной остановки. Она морщит нос:

— Удали. Я ужасно вышла.

— Именно поэтому оставлю. Документальная ценность.

Первый кадр получается кривым, но живым: дочь смеётся, за её спиной ветер несёт по дороге сухие листья.

Вечером приходит Татьяна Ивановна. Катя приглашает её сама, поставив меня перед фактом.

— Надеюсь, не помешала, — говорит Татьяна, протягивая коробку конфет.

— Вы спасаете нас от папиного борща.

— Борщ нормальный, — возражаю.

— Сейчас комиссия решит.

За столом они быстро находят общий язык. Катя расспрашивает о больнице, Татьяна рассказывает истории без фамилий: про пациента, который спрятал таблетки в цветочный горшок, и про женщину, вызвавшую скорую из-за «сердечного приступа», оказавшегося первой влюблённостью в семьдесят два года.

Я слушаю их смех и замечаю то, чего раньше не видел. Татьяна не старается понравиться. Она спорит с Катей, когда та заявляет, что хороший врач обязан работать на износ.

— Обязан работать хорошо, — говорит Татьяна. — На износ работают плохие системы и люди, которые не умеют сказать «нет».

— Папа как раз не умеет.

— Учится.

Они переглядываются через стол.

— Так вы давно за ним наблюдаете? — спрашивает Катя.

— Двадцать лет. С переменным успехом.

— И как прогноз?

— При соблюдении режима — благоприятный.

Я стучу ложкой по чашке:

— Пациент присутствует.

— Тем более полезно услышать заключение, — отвечает Татьяна.

После ужина провожаю её до калитки. Ветер холодный, в воздухе пахнет первым снегом.

— Спасибо, что пришли.

— Спасибо, что не выгнали.

— Это Катя вас пригласила.

— Но дверь открыли вы.

Она поправляет шарф и смотрит прямо, без жалости. Мне хочется задержать её, предложить пройтись, но я не нахожу слов. Татьяна не помогает.

— До понедельника, Алексей Петрович.

— До понедельника.

Катя ждёт на кухне.

— Даже не проводил до дома?

— Она живёт в трёх кварталах.

— Именно поэтому можно было проводить.

— Не устраивай мне личную жизнь.

— Хорошо. Устраивай сам.

На следующий день дочь уезжает. Дом снова затихает, но тишина уже не давит. Я разбираю камеру, читаю инструкцию, выхожу на улицу.

Снимаю пустую скамейку у больницы, старика с авоськой, собаку в листьях, продавщицу, которая курит за магазином и смеётся чему-то в телефоне. Фотографии выходят разными: половина смазана, у людей обрезаны ноги, горизонт завален. Но я впервые за последние месяцы смотрю не внутрь себя, а на мир.

Через несколько недель Татьяна предлагает повесить лучшие снимки в больничном коридоре. Я смеюсь, но выбираю десять. Пациенты останавливаются у них, спорят, где снято, узнают соседей. Иван Зайцев требует подпись под своим портретом: «Человек, который всё-таки бросил пить».

Портрет Ивана я сделал случайно. Он пришёл на контрольный приём трезвый, в чистой рубашке, и сел у окна ждать анализы. Свет лёг на лицо так, что стали видны не следы запоев, а упрямство человека, который каждое утро начинает заново.

— Не снимайте, — буркнул он.

— Уже снял.

— Удалите. Я нефотогеничный.

— Это медицинский диагноз?

Татьяна посмотрела кадр на экране.

— Оставляйте. Только разрешение спросите нормально.

Я спросил. Иван согласился при условии, что получит копию для дочери.

Через неделю она сама приехала в больницу — женщина около тридцати, с такими же тяжёлыми бровями. Долго стояла у фотографии, потом обняла отца прямо в коридоре. Иван смутился и потребовал немедленно проверить давление.

— Видите, — сказала Татьяна после их ухода. — Иногда вы всё-таки помогаете, ничего не чиня.

— Я нажал кнопку.

— И увидели человека. Для вас это новое.

Мы начали выходить с камерой после смены. Не называли это прогулками. Татьяна показывала места, которые я годами проезжал мимо: двор с резными наличниками, старую водонапорную башню, мостик за школой. Она замечала людей, я — свет. Иногда наоборот.

Однажды дождь загнал нас под навес остановки. Мы стояли слишком близко, Татьяна стряхивала воду с волос и смеялась над моими попытками спрятать камеру под рубашкой.

— Дайте сюда, — сказала она и завернула аппарат в свой шарф.

— Шарф промокнет.

— Высохнет.

— А если камера сломается?

— Купите новую.

— Дорогая.

— Тогда в следующий раз смотрите прогноз.

Я хотел поцеловать её. Желание было ясным и совсем не похожим на вспышку, с которой началась история с Ольгой. Но Татьяна в тот момент говорила о мокрых ботинках, и я не стал превращать случайную близость в обязательный поворот.

У её дома вернул шарф выстиранным и высушенным. Она посмотрела на аккуратно сложенную ткань и сказала:

— Прогресс. Раньше вы бы купили мне пять новых.

— Хотел.

— Знаю.

Мы оба рассмеялись. После этого она впервые пригласила меня на чай — просто согреться. Я отказался, потому что утром была смена, и всю дорогу домой радовался не отказу, а тому, что приглашение никуда не исчезло.

В начале ноября звонит Марина.

Мы не разговаривали по-настоящему со дня развода. Голос у неё спокойный.

— Лёша, можешь встретиться?

— Что случилось?

— Ничего. Поэтому и хочу встретиться.

Она предлагает кафе «Городское» — то самое, где мы когда-то сидели на первом свидании. Я прихожу раньше и выбираю столик у окна.

Марина входит в светлом пальто. Волосы подстрижены короче, чем раньше, на губах помада. Она выглядит не моложе — свободнее.

— Ты похудел, — говорит вместо приветствия.

— Уже поправляюсь.

— Катя докладывает.

— И тебе?

— Она считает, что бывшие супруги должны вести себя цивилизованно.

Мы заказываем кофе. Сначала говорим о дочери, об общежитии, о деньгах. Потом Марина замолкает и начинает крутить ложку.

— У меня есть человек, — говорит она.

— Катя рассказывала. Михаил Александрович.

— Миша. Он преподаёт литературу в университете. Вдовец.

Она ждёт моей реакции. Я прислушиваюсь к себе и не нахожу ревности. Только неловкость от того, что чужой лезть в твои.

На остановке мы обнимаемся коротко. Не как супруги и не как люди, которым надо доказать отсутствие чувств. Просто два человека, прожившие рядом большую часть взрослой жизни.

По дороге домой я фотографирую её автобус, уходящий по мокрой улице. На снимке видны только красные огни и отражение в луже.

Вечером Татьяна помогает выбрать название для фотографии.

— «Прощание»? — предлагает она.

— Слишком торжественно.

— «Автобус номер семь»?

— Честнее.

— Значит, так и назовём.

Мы смеёмся. Я вдруг замечаю, что она осталась после смены не ради рамок. И я не тороплюсь превращать это наблюдение в решение.

Впервые в жизни можно не спасать, не обещать и не выбирать немедленно. Достаточно проводить человека до двери и договориться завтра повесить ещё одну фотографию.