Три недели после их отъезда я продолжаю ставить на стол четыре чашки.

Рука сама достаёт детскую кружку с корабликом, потом замирает. Кружку возвращаю в шкаф, наливаю кофе себе и пью стоя. В доме стало слышно всё: холодильник включается с тяжёлым вздохом, доска в коридоре скрипит под моим шагом, ветка яблони трётся о крышу.

Игрушки я собрал в коробки, но не вынес. Кубики Алёшки, Петин альбом, книжки Маши стоят у стены в гостиной, будто хозяева скоро вернутся.

На работу приезжаю раньше всех. Там легче: люди входят, жалуются, спорят, требуют справку, забывают принять таблетки. У чужих болезней есть названия. Моё состояние в историю болезни не запишешь.

В первый понедельник после отъезда Ольги звонит сотрудница банка: через три дня очередной платёж по кредиту за ремонт. Я поднимаю договоры. Дом после ремонта оформлен на меня, кредит тоже — в документах всё проще, чем в памяти.

Я записываюсь к юристу и впервые решаю вопрос без попытки превратить его в повод позвонить Ольге. Мы проверяем договор, банковские выписки и дополнительные доступы к счёту. Оспаривать нечего: дом и долг мои.

— Закройте дополнительную карту и постоянные переводы, — советует юрист. — Помощь детям, если решите её продолжать, оформляйте отдельно и прозрачно.

В банке я отменяю карту, которой Ольга пользовалась для хозяйственных покупок, и отключаю автоматические перечисления. Кредит остаётся моим: подпись моя, решение тоже. Дом остаётся мне, а её новые расходы — ей. Финансовая дверь закрывается без скандала и без последнего повода вернуть её разговором о деньгах.

Вечером соседка Ольги приносит забытый детский рюкзак.

— Может, отвезёте? — спрашивает она. — Вы же всё равно к ним собираетесь.

— Пока не собираюсь.

— Детям вас не хватает.

— Знаю.

— Тогда чего ждёте?

Хорошего ответа нет. Я беру рюкзак, но не сажусь в машину. Отправляю Ольге сообщение: «У меня остался Машин рюкзак. Напиши адрес, отправлю посылкой». Она отвечает через час: «Хорошо. Спасибо».

Два коротких сообщения. Ни одного вопроса о нас. Так выглядит первый день, когда я не покупаю право вернуться полезным поступком.

Татьяна Ивановна приносит карты и кладёт рядом свёрток.

— Пирожки. С мясом.

— Не стоило.

— Стоило. Вы за три недели осунулись.

— Весы в коридоре поставили?

— Глаза есть.

Она не расспрашивает, только пододвигает свёрток ближе. За это я ей благодарен. В посёлке уже всё знают: Ольга уехала с дальнобойщиком, доктор Ковалёв остался в доме, который когда-то считал общим, дети плачут, бывшая жена счастлива с профессором. В пересказе чужая жизнь всегда выглядит проще.

Первого пациента привозит дочь. Иван Фёдорович Зайцев трезвый, но бледный, держится за грудь. Пока снимаем кардиограмму, он косится на меня.

— Плохо выглядите, доктор.

— Вы к себе пришли или меня осматривать?

— Мы, больные, наблюдательные. Особенно когда врач на нас похож.

— Чем похож?

— Тем, что тоже прячетесь.

— Я не прячусь.

— Я тоже так говорил, когда бутылку в сарае прятал.

Кардиограмма показывает только тахикардию. Я назначаю анализы и отпускаю его домой. У двери он оборачивается:

— Вы меня из запоя вытаскивали не потому, что я был хороший. Просто человеку помогали. Себе так же помогите.

— Идите, Иван Фёдорович.

— Иду. А вы поешьте.

После обеда звонит Маша.

Я вижу её имя на экране и несколько секунд не решаюсь ответить.

— Дядя Лёша? — Голос осторожный. — Вы не заняты?

— Для тебя — нет. Как новая школа?

Она рассказывает про класс, строгую математичку и девочку, которая сидит с ней за одной партой. Говорит быстро, будто боится, что связь оборвётся.

— Петя тоже здесь, — добавляет она. — И Алёшка.

Трубка переходит из рук в руки. Петя сообщает, что в квартире нет места для велосипеда и что Виктор обещал поставить его в гараж знакомого. Алёшка кричит:

— Папа Лёша, у нас речка есть! Я кораблик сделал, но он кривой!

Я закрываю глаза.

— Кривые тоже плавают, тёзка.

— А ты приедешь показать?

— Не знаю.

В прошлый раз я пообещал «скоро». Врать ребёнку второй раз не могу.

— Почему не знаешь?

— Потому что взрослым нужно договориться.

— А ты с мамой поругался?

— Мы разошлись. Так бывает.

— А со мной ты тоже разошёлся?

У горла становится тесно.

— С тобой — нет. Я тебя люблю. Просто жить вместе мы больше не будем.

Он молчит, потом шепчет:

— Я всё равно буду кораблики делать.

— Делай. И звони мне.

После разговора я долго сижу, не открывая следующую карту. Татьяна заглядывает в кабинет и сразу всё понимает.

— Дети?

Киваю.

— Нельзя исчезать из их жизни, — говорит она. — Но и играть прежнего отца нельзя. Детям нужна правда, подходящая их возрасту.

— Какая правда? Что я купил им дом, назвал своими, а потом не удержал их мать?

— Правда в том, что вы были рядом и любили их. Теперь живёте отдельно. Остальное — взрослые подробности.

— Вы всегда знаете, что сказать?

— Нет. Просто иногда молчу до тех пор, пока не пойму.

Вечером звонит Катя. Она не спрашивает, можно ли приехать.

— В субботу буду у тебя.

— У меня всё нормально.

— Тогда покажешь, как выглядит твоё «нормально».

— У тебя учёба.

— У меня отец.

— Катя, я не хочу, чтобы ты меня спасала.

— А я и не спасаю. Приеду, сварю суп и проверю, не зарос ли ты паутиной.

Я почти улыбаюсь.

— Хорошо. Приезжай.

Домой еду в сумерках. Август заканчивается, вечера уже прохладные. Во дворах пахнет дымом и яблоками. Я открываю дверь, включаю свет — и снова вижу коробки.

На крыльце лежит квитанция за электричество на имя Ольги. Почтальон по привычке продолжает носить сюда её письма. Я собираю конверты, звоню в отделение и прошу изменить адрес. Простая просьба занимает десять минут, но после неё дом становится немного больше моим.

На следующий день меняю замок. Не потому, что боюсь возвращения Ольги. Старый ключ заедает, а запасные всё ещё у неё и у Маши. Мастер спрашивает, сколько сделать новых.

— Два.

— Семья большая?

— Нет. Один мне, один запасной.

Раньше я заказал бы пять: детям, женщине, родственникам. Пустая связка кажется бедной, но честной.

В сарае нахожу коробку с инструментами. На каждом ящике моя подпись, на некоторых — детские наклейки. Перебираю отвёртки, выбрасываю сломанное, раскладываю остальное. Работа занимает весь вечер. Ничего важного я не чиню, никого не спасаю. Просто возвращаю вещам место.

Когда звонит Катя, я впервые отвечаю не из пустой гостиной, а из сарая, где горит свет и на верстаке лежит законченный порядок.

Решаю перенести их в сарай. Поднимаю первую, дно расходится. На пол высыпаются кубики, карандаши, бумажный кораблик.

Сажусь прямо на пол.

Кораблик сделан из старого рецептурного бланка. На борту фломастером написано: «Папа Лёша». Буквы кривые, «ш» перевёрнута.

Я держу его в ладонях и впервые после отъезда плачу. Не громко, без красивых мыслей. Просто сижу среди игрушек, пока слёзы не заканчиваются.

В дверь стучат около девяти. На пороге Татьяна Ивановна с сумкой продуктов.

— Катя позвонила, — объясняет она. — Сказала, вы умеете убедительно врать по телефону.

— Сговорились?

— Да. Пожилые женщины и взрослые дочери — опасная коалиция.

— Вы не пожилая.

— Вот и хорошо. Значит, силы хватит разобрать ваш холодильник.

Она проходит на кухню, не дожидаясь приглашения. Достаёт картошку, морковь, курицу.

— Я не беспомощный.

— Не беспомощный. Поэтому будете чистить овощи.

Мы готовим суп. Татьяна не говорит об Ольге, пока я сам не начинаю.

— Она была права в одном, — произношу, нарезая морковь. — Я делал добро как вклад. Ждал процентов.

— Это вы сейчас так решили или она вам сказала?

— Сказала. Но я вижу, что правда. Марине дом, деньги, стабильность — и ожидание, что она не будет жаловаться. Ольге то же самое. Детям подарки — и ожидание, что назовут папой.

— Вы правда их любили?

— Да.

— Тогда не сводите всё к расчёту. Любили. И одновременно требовали ответа. У людей редко бывает одна причина.

Я кладу нож.

— Это что-то меняет?

— Меняет. Если объявите себя чудовищем, снова окажетесь главным героем — только теперь злодеем. А вам надо стать обычным человеком, который ошибся и отвечает за последствия.

— Звучит не очень утешительно.

— Я не утешать пришла. Я суп варить пришла.

Она пробует бульон, добавляет соль. На кухне становится тепло, пахнет едой. Я съедаю две тарелки и только после понимаю, насколько был голоден.

Татьяна собирается уходить ближе к полуночи.

— Спасибо, — говорю у двери.

— За суп?

— За то, что не пожалели.

— Жалеют слабых. Вы не слабый. Вы сейчас больной на голову, но это лечится.

— Какими таблетками?

— Режим, еда, честность. И никаких ночных подработок хотя бы месяц.

— Это уже вмешательство в лечебный процесс.

— Именно.

Она уходит. Я возвращаюсь в гостиную, складываю игрушки обратно, но бумажный кораблик оставляю на столе.

Коробки перенесу завтра. Сегодня достаточно того, что я поел, ответил детям правду и впустил человека в пустой дом.

Впервые за три недели тишина не кажется приговором. Просто дом молчит, пока я учусь жить в нём один.