Первое январское утро начинается с новой машинки Алёшки, Петиной настольной игры и запаха яичницы. Только мы с Ольгой ведём себя так, будто ночью ничего не произошло.

— Доброе утро, — говорю сухо.

— С Новым годом, — отвечает она, не поворачиваясь.

— И тебя с Новым.

Наливаю кофе, сажусь за стол. Дети вбегают на кухню, весёлые, в пижамах. Алёшка тащит новую машинку, показывает, как крутятся колёса.

— Папа, смотри! Дед Мороз принёс!

— Красивая машинка, тёзка.

— А тебе Дед Мороз что-то принёс?

— Мне принёс хорошее настроение.

Вру. Настроение паршивое, в голове туман, в душе тревога. Всю ночь ворочался, думал о том, где она была, с кем встречала Новый год.

Ольга подаёт яичницу, садится напротив. Ест молча, иногда поглядывает на меня украдкой. Чувствует — что-то не так.

— Лёш, ты какой-то мрачный с утра.

Я ссылаюсь на головную боль. Ольга несколько раз поглядывает на меня поверх чашки и сама заводит разговор о том, что вернулась поздно.

Когда дети убегают в гостиную, я спрашиваю, где живёт её Светлана. Ольга без запинки называет улицу, частный дом и фамилию после развода. Деталей слишком много для случайного ответа и слишком мало, чтобы я поверил.

— От тебя пахло табаком, — говорю. — Подруга курит?

— Курит. После развода нервы ни к чёрту.

Она отвечает быстро, но взгляд уже не выдерживает моего.

— Это был «Парламент». Виктор курит именно их. Я видел пачку, когда он чинил машину у нас во дворе.

Ольга бледнеет. Несколько секунд на кухне слышно только, как в гостиной Алёшка гоняет машинку по полу.

— Где ты была ночью?

— У Виктора, — говорит она наконец. — Встречала Новый год у него.

Я знал и чувствовал это ещё ночью, но услышать признание всё равно больно.

— И что там делала?

— Встречала Новый год.

— А обо мне думала? О детях?

— Думала. Всё время думала.

— И всё равно не вернулась домой?

— Не смогла. Он… он меня не отпускал.

— Не отпускал или ты сама не хотела?

— И то, и другое.

— Понятно.

Сажусь за стол, держусь за голову. Больно. Очень больно. Как удар ножом в спину.

— Лёша, прости меня…

— За что прости? За то, что изменяешь мне уже пятый месяц?

— За то, что причиняю боль.

— А почему причиняешь? Что я такого сделал?

Ольга садится напротив, смотрит в глаза.

— Ты ничего плохого не сделал. Просто… ты скучный.

— Скучный?

— Да. Работаешь постоянно, дома молчишь, никаких эмоций. Как робот какой-то.

— А он интересный?

— Очень интересный. Весёлый, заботливый. С ним я чувствую себя женщиной.

— А со мной не чувствуешь?

— Со скукой чувствую. С обязательством.

— Но я же работаю для вас! Детей кормлю, дом содержу!

— Кормишь, содержишь. А где любовь? Где страсть? Где желание?

— А где твоя верность? Где благодарность?

— А за что благодарность? За то, что ты как вол пашешь, а потом требуешь любви в ответ?

— Я не требую! Я заслуживаю!

— Любовь не заслуживают, Лёша! Её дарят или не дарят!

Встаю резко, стул падает.

— Значит, ты мне ничего не должна? За почти два года жизни вместе, за заботу о детях?

— Не должна! Я не просила тебя нас спасать!

— Но приняла спасение! И дом приняла, и деньги, и подарки!

— Приняла, потому что ты сам предлагал! А теперь счета предъявляешь?

— Предъявляю! Потому что ты берёшь, не давая ничего взамен!

— Не даю? — Ольга вскакивает, лицо красное от ярости. — А кто тебе детей родил? Кто дом ведёт? Кто постель согревает?

— Чужих детей! А постель согреваешь не только мне!

— А может, потому что ты — как вол! Работаешь, работаешь, а про женщину забыл!

— Работаю, чтобы вам лучше жилось!

— А мне не лучше! Мне хуже! Потому что живу с человеком без огня!

— Без огня? А что это за огонь — измена?

— Это огонь жизни! Того, что ты потерял в работе!

Хватаю её за плечи, трясу.

— Значит, я во всём виноват? Я плохой, скучный, без огня?

— Не плохой! Но мёртвый! Как труп ходячий!

— А он живой?

— Очень живой!

— Тогда живи с ним!

— Может, и буду!

— Бросай детей и живи!

— Не брошу детей! Они не виноваты!

— А я виноват?

— Виноват в том, что убил в себе мужчину!

Отпускаю её, отхожу к окну. За стеклом серое январское утро, тает снег. Как тают мои иллюзии о семье, о любви, о верности.

— Ольга, а что ты хочешь от меня?

— Хочу, чтобы ты был мужчиной, а не кошельком на ножках.

— А что для этого нужно?

— Не знаю. Может быть… чувствовать. Желать. Ревновать, в конце концов.

— Я ревную.

— Молча ревнуешь. А нужно — ярко.

— А ты хочешь, чтобы я ревновал?

— Хочу, чтобы ты меня хотел. По-настоящему хотел.

Оборачиваюсь к ней. Стоит у стола, растрёпанная, красная от ссоры. Красивая женщина, мать троих детей. И я её действительно хочу. Несмотря на измену, несмотря на боль.

— Хочу, — говорю хрипло.

— Правда?

— Правда.

— Тогда покажи.

Подхожу к ней, беру за руку.

— Дети дома.

— Дети играют. Не услышат.

Ведёт меня в спальню, закрывает дверь на ключ. Поворачивается ко мне, смотрит в глаза.

— Хочешь меня?

— Хочу.

— Несмотря ни на что?

— Несмотря ни на что.

— Тогда возьми.

Близость происходит яростно, отчаянно. Мы не любим друг друга — мы воюем. Каждое движение — это обвинение, каждый поцелуй — это претензия. Я хочу наказать её за измену, она хочет доказать, что я её желаю.

Тела сплетаются в гневе, в страсти, в отчаянии. Это не нежность — это схватка. Борьба за право быть первым в её жизни.

— Лёша… — шепчет она. — Вот видишь… ты можешь быть мужчиной…

— Могу.

— Тогда будь всегда.

— Буду.

— А Виктора забудешь?

— Забуду.

Врём друг другу и себе. Знаем, что завтра всё вернётся на круги своя. Но сейчас важно только это — огонь, который мы разожгли из обид и претензий.

После лежим, обнявшись. Дышим тяжело, приходим в себя. Между нами хрупкое перемирие, которое может разрушиться от любого неосторожного слова.

— Ольг, — тихо говорю, — а что с нами будет дальше?

— Не знаю.

— А что ты чувствуешь сейчас?

— Усталость. И вину.

— А любовь?

— И любовь тоже. Странную, болезненную любовь.

— К кому? Ко мне или к нему?

— К тебе. Он — это… другое. Увлечение.

— А увлечение пройдёт?

— Должно пройти.

— А если не пройдёт?

— Тогда… тогда посмотрим.

Встаём, одеваемся молча. Что-то важное только что произошло между нами. Но что именно — понять трудно. Примирение или последняя схватка перед расставанием?

— Лёш, — говорит Ольга, застёгивая халат, — давай попробуем жить по-другому.

— Как по-другому?

— Честнее. Открытее. Без этих вечных недосказанностей.

— А что значит честнее? Ты будешь рассказывать мне о встречах с Виктором?

— Не будет встреч с Виктором.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— А если всё-таки будут?

— Тогда скажу честно. Без вранья про подруг.

— Хорошо. Договорились.

Выходим из спальни. Дети играют в гостиной, не подозревают о буре, которая только что прошла между родителями. Алёшка подбегает, обнимает меня за ноги.

— Папа, а почему дядя дверь закрывал?

— Дядя отдыхал.

— А почему мама плакала?

— Не плакала мама. Показалось тебе.

— Но я слышал…

— Алёшка, иди играй. Взрослые иногда говорят громко.

— А вы не ругались?

— Нет, сынок. Просто разговаривали.

Дети всё слышат, всё понимают. Даже если не могут объяснить.

Остаток дня проходит в натянутом спокойствии. Мы с Ольгой вежливы друг с другом, внимательны к детям. Играем роль нормальной семьи, которая встретила Новый год и строит планы на будущее.

Но внутри у меня всё холодно. Понимаю — сегодняшняя ссора и примирение ничего не изменили. Мы всё те же чужие люди, которые живут под одной крышей по привычке.

Вечером, когда дети легли спать, сижу на кухне с чаем. Ольга моет посуду, напевает что-то тихонько. Вроде бы идиллия — муж и жена после трудного дня.

Телефон мигает — пришло сообщение. Смотрю — от Кати.

«Пап, с Новым годом! Извини, что поздно пишу. Была в гостях у мамы. Кстати, у неё, кажется, роман. Видела её на рынке с каким-то мужчиной. Красивый, интеллигентный. Мама светилась от счастья. А как у тебя дела? Что у тебя там творится?»

Читаю сообщение несколько раз. У Марины роман. Она счастлива с другим мужчиной. А я тут пытаюсь склеить отношения с женщиной, которая изменяет мне с дальнобойщиком.

Ольга подходит, смотрит через плечо.

— От кого сообщение?

— От Кати. Поздравляет с Новым годом.

— И что пишет?

— Что у Марины роман. Счастлива, говорит.

— Понятно. А ты что чувствуешь?

— Не знаю. Странно как-то.

— Ревнуешь?

— Не ревную. Но… завидую, наверное.

— Чему завидуешь?

— Тому, что она счастлива. По-настоящему счастлива.

— А мы не счастливы?

— А как ты думаешь?

Ольга садится рядом, берёт мою руку.

— Лёш, мы можем быть счастливы. Если захотим.

— А мы хотим?

— Я хочу.

— Правда?

— Правда. Сегодня поняла — ты мне нужен. Не Виктор, а ты.

— Откуда такая уверенность?

— От того, что с тобой я чувствую себя защищённой. А с ним — только возбуждённой.

— А что важнее?

— Для семьи важнее защищённость. А для женщины — возбуждение.

— И что выбираешь?

— Пытаюсь найти и то, и другое в одном человеке.

— В каком?

— В тебе.

Целую её руку. Тёплая, знакомая рука. Рука женщины, которая родила моих детей. Приёмных детей, но всё равно моих.

— Ольг, ты ещё хочешь, чтобы у нас получилось?

— Хочу верить.

— А достаточно ли желания?

— Не знаю. Но попробовать стоит.

Смотрю на экран телефона — сообщение от Кати всё ещё горит. «Что у тебя там творится?»

А что у меня творится? Я пытаюсь спасти семью, которой, возможно, никогда не было. Борюсь за женщину, которая любит другого. Играю роль отца для детей, которые не мои.

И при этом моя настоящая дочь где-то далеко, а бывшая жена счастлива с новым мужчиной.

— Лёш, о чём думаешь? — спрашивает Ольга.

— О том, что жизнь странная штука.

— В каком смысле?

— В том, что мы теряем то, что имеем, и гонимся за тем, чего не можем получить.

— А что мы потеряли?

— Я потерял Марину и Катю. А теперь пытаюсь не потерять тебя и детей.

— А получается?

— Пока не знаю.

За окном тает снег — январская оттепель. Капает с крыш, журчит в водостоках. Зима отступает, весна где-то рядом. Время перемен.

— Лёш, — тихо говорит Ольга, — а что если мы действительно попробуем начать заново? С чистого листа?

— А Виктор?

— Забудем про Виктора. Навсегда.

— А получится забыть?

— Получится, если ты мне поможешь.

— Как помочь?

— Быть со мной. Не работать постоянно, а быть. Разговаривать, смеяться, жить.

— А деньги?

— А что деньги? Будем жить проще.

— А дети не будут страдать?

— Дети больше страдают от ваших ссор, чем от отсутствия новых игрушек.

Может, она права? Может, действительно стоит попробовать жить по-другому? Меньше работать, больше быть дома, больше внимания семье?

— Хорошо, — говорю. — Попробуем.

— Правда?

— Правда.

Она обнимает меня, целует в щёку.

— Мы справимся, Лёша. Обязательно справимся.

Но телефон на столе всё ещё мигает сообщением от Кати. «Что у тебя там творится?»

Я снова обещаю спасти отношения, хотя впервые не понимаю, что именно в них осталось спасать.