Утром Марина воюет с духовкой.

— Ну давай, зараза, пеки как положено!

Запах шоколада уже стоит во всём доме, но торт, судя по выражению её лица, ведёт себя как опасный пациент: показатели скачут, прогноз неясный.

— Дверцу приоткрыть? — предлагаю я.

— Сама знаю.

Она приоткрывает дверцу.

На носу у неё мука, волосы выбились из пучка. В такие минуты Марина напоминает ту девушку, на которой я женился: быструю, сердитую, живую. Только раньше её сердили несправедливые оценки в институте и опоздавшие автобусы, теперь — техника, цены и люди, не способные выполнять её планы.

— Кофе будешь?

— Буду.

— Сегодня к шести придут Лида с Валерой, Сергей обещал выбраться. Стол накроем во дворе, если дождя не будет.

— Катя же собиралась к подругам.

— Сходит после. Семья важнее.

В дверях появляется Катя. Волосы собраны кое-как, на щеке след от подушки.

— Я всё слышу. И заранее протестую.

— Протест принят и отклонён, — говорит Марина. — Один вечер посидишь с родителями.

— С родителями, Лидой Петровной, дядей Серёжей и разговорами про цены на сахар.

— Не придумывай.

— Я ничего не придумываю, я это слушаю с десяти лет.

Марина резко ставит чашку на стол.

— Все для тебя стараются. Можно хотя бы не показывать, как тебе противно?

Катя смотрит на меня, ожидая, что я вмешаюсь.

— Три часа, — говорю. — Потом отпустим.

— Два.

— Два с половиной.

— Договорились.

Она уходит наверх, а Марина начинает переставлять уже расставленные тарелки.

— Неблагодарная стала.

— Взрослая.

— Ей восемнадцать.

— В восемнадцать особенно хочется быть взрослой.

— Тебе, может, хотелось. Я родителей слушалась.

Эта фраза объясняет половину наших семейных ссор. Марина всю жизнь считала послушание формой любви. Я — удобством. Катя, похоже, не считает его ни тем ни другим.

К полудню торт спасён. Марина отправляет меня с ней в магазин: купить сок, сыр, зелень и всё, что непременно забывается в последнюю минуту.

На улице тепло. Яблони цветут вдоль дороги, в лужах плавают белые лепестки. Марина рассказывает про ученицу, которая хочет стать космонавтом, и впервые за утро смеётся.

— Говорит: «Что трудного? Сел в ракету и полетел».

— Хорошая профессия. Родительские собрания далеко.

— Тебе бы всё шутить.

— Я стараюсь.

До магазина идём рядом, не касаясь друг друга. Когда-то она брала меня под руку. Не помню, кто первым перестал это делать.

Внутри очередь тянется почти до двери. Перед кассой женщина складывает в тележку макароны, молоко, крупу и два дешёвых пакета сока.

— Зинаида Петровна, а мультивитамин есть? — спрашивает она. — Только не тот, который стоит как половина моей зарплаты.

Я узнаю голос раньше, чем лицо.

Ольга Смирнова поворачивается, видит меня и улыбается.

— О, доктор! Здравствуйте.

Она в джинсах и светлой блузке, волосы распущены. Ничего особенного — и всё же рядом с ней магазин будто становится светлее.

— Здравствуйте, Ольга.

— Я всё собираюсь Петьку к вам привести. После простуды кашель никак не проходит.

— Приводите во вторник или четверг. Если хуже станет — звоните.

Марина рядом напрягается. Я чувствую это ещё до того, как Ольга переводит на неё взгляд.

— А это ваша жена?

— Да. Марина Сергеевна. Марин, это Ольга Смирнова.

— Очень приятно, — говорит Ольга. — Слышала, ваша дочь выиграла олимпиаду и теперь поступит в медицинский без экзаменов. Поздравляю.

— Спасибо.

Ответ жены безупречно вежлив и холоден.

— Моя старшая только в шестой класс переходит, а уже решила стать учительницей, — продолжает Ольга. — Не знаю, откуда такая смелость. Видит, как я с тремя управляюсь, и всё равно хочет работать с детьми.

— Дети часто меняют планы, — отвечает Марина.

— Это точно. Младший вчера хотел быть пожарным, сегодня — котом.

Ольга смеётся. Не громко, но продавщица и старушка в очереди тоже улыбаются. Её смех не требует разрешения и не просит внимания — просто возникает, как солнечный блик.

— Мне пора, — говорит она. — Дети дома, а Алёшка за пять минут способен разобрать шкаф на запчасти. До свидания, доктор. До свидания, Марина Сергеевна.

Она уходит с пакетами. Я смотрю ей вслед дольше, чем следовало бы.

— Красивая, — произносит Марина.

— Кто?

— Не прикидывайся.

Мы продвигаемся к кассе. Марина больше не рассказывает про школу.

На обратном пути она молчит до самой калитки.

— Ты её давно знаешь?

— Несколько раз видел. Она с детьми обращалась.

— И часто обращается?

— Марин, я врач. Ко мне люди обращаются.

— Не все смотрят так, будто ты единственный мужчина на земле.

— Она нормально разговаривала.

— А ты нормально смотрел?

— Как я смотрел?

— С интересом.

В её голосе нет истерики, только уверенность человека, который давно изучил предмет и теперь обнаружил новое свойство.

— Ты выдумываешь.

— За двадцать пять лет я ни разу не видела, чтобы ты так смотрел на женщину.

— И как же «так»?

— Будто проснулся.

Слово бьёт точнее, чем обвинение.

— Она разведена, трое детей от разных мужчин, — продолжает Марина. — Такие всегда ищут спасителя.

— Ты её не знаешь.

— А ты, значит, уже знаешь?

— Я этого не говорил.

— Зато защищаешь.

— Я не люблю, когда человека судят по слухам.

— Нет, Лёш. Ты не любишь, когда я говорю то, что ты сам не хочешь признавать.

Она открывает калитку и идёт к дому, не оглядываясь.

Вечером приезжают гости. Лида приносит салат, Валерий — бутылку домашней настойки, Сергей сразу проверяет, почему скрипит калитка. Катя выходит в новом платье, все ахают и требуют показать фотографию протокола олимпиады.

Первые полчаса я действительно рад. Смотрю на дочь, слушаю тосты, вспоминаю, как носил её на плечах и боялся уронить. Катя смеётся, терпеливо принимает советы от людей, которые последний раз учились до её рождения.

Катя показывает гостям медаль и фотографию списка. Лида Петровна просит встать рядом с родителями — «для семейного архива». Мы с Мариной становимся по обе стороны дочери. Сергей долго ищет нужную кнопку на моём фотоаппарате, потом снимает нас несколько раз.

— Лёш, обними жену, — командует он. — Вы как на паспорт фотографируетесь.

Кладу ладонь Марине на плечо. Она не отстраняется, но тело под пальцами остаётся напряжённым. Катя обнимает нас обоих и улыбается так широко, что я тоже улыбаюсь. На снимке, наверное, получится счастливая семья. Фотография не покажет, что мы почти не касаемся друг друга.

Марина приносит торт. Верхний корж всё-таки подгорел по краям, и она всю дорогу до стола прячет его под кремом.

— Мам, он прекрасный, — говорит Катя.

— Ты ещё не пробовала.

— Потому и прекрасный.

Все смеются. Марина тоже — коротко, неожиданно. Я смотрю на неё и вспоминаю, как в общежитии она пекла пирог в общей духовке. Тогда тесто вытекло на противень, сработала пожарная сигнализация, а мы ели обгоревшие куски на лестнице и не могли остановиться от смеха.

— Помнишь пирог на третьем курсе? — спрашиваю.

Марина замирает с ножом.

— С яблоками?

— Скорее с углём.

— Ты съел четыре куска.

— Был влюблён.

Она не отводит глаз. На секунду между нами возникает что-то старое и понятное. Потом Валерий требует разрезать торт, Сергей включает музыку, момент проходит.

Позже Катя приглашает нас танцевать. Мы с Мариной отказываемся, но дочь тянет обоих за руки. Втроём кружимся по двору под песню, которую никто не выбирал. Лида хлопает, Сергей снимает видео. Марина смеётся уже по-настоящему.

Если бы вечер закончился на этом, я, возможно, решил бы, что всё ещё можно вернуть одним хорошим праздником. Но музыка замолкает, Катя уходит переодеваться к подругам, и мы снова остаёмся взрослыми людьми, которым нечего сказать друг другу без общей задачи.

Потом разговор расползается на цены, политику и чужие болезни. Валерий уверяет, что от давления помогает только коньяк. Я спорю, Сергей подливает ему ещё.

— Лёш, ты невесёлый, — замечает брат Марины. — Пей за племянницу.

— Я за рулём.

— Куда ты сегодня поедешь?

— В больницу могут вызвать.

— Вечно тебя могут вызвать, — бросает Марина.

Лида пытается перевести разговор:

— Катенька, а женихи в медицинском красивые?

— Я ещё не видела ни одного.

— Увидишь. Главное — врача выбирай, чтобы семья при деле была.

— Я пока учиться собираюсь.

— Все так говорят.

Катя смотрит на часы. Я киваю: договор есть договор.

— Мам, пап, я пойду к девочкам.

— Посиди ещё, — просит Марина.

— Мы договаривались.

— Конечно, иди, — говорю я.

Жена провожает дочь взглядом.

— Все разбегаются.

— Она не разбегается. Она живёт.

— А мы, значит, не живём?

Вопрос звучит тихо, но Сергей замолкает. Лида начинает слишком старательно раскладывать торт по тарелкам.

— Марин, не сейчас.

— А когда? Ночью, когда ты снова уйдёшь лечить чужих людей? Или в магазине, когда встретишь очередную несчастную женщину?

— Давайте не будем при гостях, — говорю сквозь зубы.

— Правильно, — вмешивается Сергей. — Семейные дела дома решают.

— Мы и так дома, — отвечает Марина.

Праздник после этого быстро заканчивается. Лида с Валерием уходят первыми. Сергей задерживается у калитки, молча смотрит на меня, но ничего не говорит.

Когда остаёмся вдвоём, Марина начинает убирать со стола. Я собираю бокалы.

— Ты специально устроила сцену?

— Сцену устроил ты. Я только заметила.

— Что заметила? Я поздоровался со знакомой.

— Ты весь вечер был не здесь.

— Устал.

— Хватит этим словом закрывать всё подряд.

Она ставит тарелки в мойку. Руки у неё дрожат.

— Ты её хочешь?

— Марина.

— Ответь.

— Я видел её два раза.

— Это не ответ.

Я тоже ставлю бокал, слишком резко. Хрусталь звякает о столешницу.

— Не знаю, что ты хочешь услышать.

— Правду.

Правда состоит не в том, что я хочу Ольгу. Я почти её не знаю. Правда в другом: её смех запомнился мне, а смех собственной жены — нет. И это пугает сильнее любой измены, которой ещё не было.

— Мне понравилась живая женщина, — говорю наконец. — Вот и всё.

Марина бледнеет.

— А я, значит, мёртвая?

— Я не это сказал.

— Именно это.

Она снимает со спинки стула мой плед и бросает мне.

— Сегодня спишь в гостевой.

— Марин, давай спокойно поговорим.

— Не хочу спокойно. Я двадцать пять лет была спокойной, удобной и надёжной. И вдруг выяснилось, что тебе нужна женщина, которая смеётся в магазине.

— Ничего не выяснилось.

— Мне выяснилось.

Она уходит в спальню и закрывает дверь.

Я ложусь в гостевой, где пахнет пылью и старой мебелью. Через стену слышно, как Марина ходит по комнате, потом затихает.

На телефоне сообщение от Кати: «Спасибо, что отпустил. Я вас люблю. Не ругайтесь, пожалуйста».

Пишу: «Не ругаемся». Отправляю и долго смотрю на экран.

За один день я солгал дочери, обидел жену и запомнил чужой смех лучше всех праздничных тостов.

Сон не приходит. В темноте снова слышится голос Ольги: младший сегодня хотел быть котом.

И я улыбаюсь, хотя улыбаться мне совершенно нечему.