Будильник звонит в половине седьмого. На кухне открываю список дел: смена в больнице и два частных вызова вечером. Денег снова нужно больше — Маше форма на олимпиаду, Пете учебники, Алёшке зимние сапоги.

— Лёш, ты уже встал? — На кухню выходит Ольга в халате, растрёпанная и сонная.

— Рано сегодня. Много работы.

— Опять частные вызовы?

— Двое записались. Зарплаты в больнице не хватает на всё.

Она подходит, обнимает меня со спины.

— Ты и так уже замотался. Когда последний раз нормально спал?

— Сплю нормально.

— Пять часов — это не нормально.

Поворачиваюсь к ней. В глазах беспокойство.

— Оля, деньги сами себя не заработают. У детей потребности, у дома нужды.

— Я знаю. Просто боюсь, что ты перегоришь.

— Не перегорю. Я сильный.

— Все мужчины так говорят. А потом падают, и никто их не может поднять.

Целую её в лоб, наливаю себе кофе.

— Не упаду. А сегодня после работы заеду к Василию Петровичу — он руку повредил. Хорошо платит.

— Лёша, может, хватит уже подработок? Мы не бедствуем.

— Не бедствуем, но и не процветаем. Хочу, чтобы дети ни в чём не нуждались.

— Они не нуждаются в деньгах. Они нуждаются в папе, который не валится с ног от усталости.

Допиваю кофе, собираюсь на работу. В прихожей натягиваю куртку, проверяю медицинскую сумку.

— Лёш, — Ольга подходит, поправляет мне воротник, — только не переработай. Дети вечером хотят с тобой в шашки поиграть.

— Постараюсь пораньше вернуться.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Но уже знаю, что не сдержу обещание. После Василия Петровича ещё один вызов — к Антонине Фёдоровне, у неё давление скачет. Домой попаду не раньше одиннадцати.

Выхожу в холодное утро. Машина не хочет заводиться — аккумулятор подсел. Минут пять возюсь с проводами, руки коченеют на морозе. Наконец мотор ожил, можно ехать.

По дороге в больницу думаю о вчерашнем дне. Пикник с Ольгой был хорошим — близость, страсть, ощущение счастья. Но сегодня снова будни, снова работа, снова деньги, деньги, деньги.

С Мариной так не было. Она зарплату учительницы получала, я врачебскую — хватало на жизнь. Не богато, но стабильно. А здесь — трое детей, хозяйство, постоянные траты.

Хотя разве дело в деньгах? Может, дело в том, что я опять впрягся в ту же тележку, только лошадей стало больше?

Рабочий день в больнице проходит как обычно — приём пациентов, обход, консультации. К обеду накапливается усталость — вчера лёг поздно, встал рано. Глаза слипаются над медкартами.

В ординаторской делю обед с Татьяной Ивановной. Она молча наблюдает, как я клюю носом над бутербродом.

— Алексей Петрович, когда вы последний раз высыпались?

— Высыпаюсь нормально.

— Вижу, как высыпаетесь. Глаза красные, руки дрожат.

— От кофе дрожат.

— От переутомления. Сколько часов работаете в сутки?

Считаю в уме. Больница — восемь часов. Вчера два частных вызова — ещё четыре. Дорога туда-обратно — час. Итого тринадцать часов.

— По-разному. Кому-то нужна помощь — не откажешь.

— Алексей Петрович, вы не железный. Организм не выдержит такого темпа.

— Выдержит. Нужно просто правильно распределять силы.

— Зачем вам столько денег? Дом не ваш, дети не ваши.

Смотрю на неё удивлённо. Татьяна обычно деликатная, а тут прямо в лоб.

— Дети теперь мои. Я их люблю.

— Любите или пытаетесь заслужить их любовь?

— В чём разница?

— В том, что любовь дают просто так. А заслуживают работой, деньгами, жертвами.

Встаю из-за стола, выбрасываю остатки бутерброда.

— Татьяна Ивановна, у меня нет времени на философию. Пациенты ждут.

— Подождите. — Она берёт меня за руку. — Алексей Петрович, я вас как женщина предупреждаю. Если будете вкладывать в отношения только деньги и усилия, а взамен получать только благодарность — долго не протяните.

— А что должен получать взамен?

— То же, что отдаёте. Заботу, внимание, любовь без условий.

— Они меня любят…

— За что любят? За то, что проблемы решаете? Или за то, что вы есть?

Не отвечаю, потому что сам не знаю. Любят ли меня дети Ольги просто так или потому, что я заменяю им отца? Любит ли меня сама Ольга или то, что я для неё делаю?

— Подумайте об этом, — говорит Татьяна, выходя из ординаторской.

А я остаюсь один со своими мыслями. И почему-то вспоминается Марина. Она меня любила просто за то, что я есть. По крайней мере, первые годы. Потом, конечно, любовь превратилась в привычку, но основа была искренней.

В половине седьмого заканчиваю в больнице, еду к Василию Петровичу. Он местный фермер, держит небольшое хозяйство — коров, свиней, птицу. На прошлой неделе неудачно упал, повредил плечо.

Дом у него добротный, новый. Встречает жена — Галина Ивановна, женщина лет пятидесяти.

— Доктор, проходите! Василий в комнате лежит, всё стонет.

— Как дела с плечом?

— Болит сильно. Руку поднять не может, работать не может. А скотина сама себя не покормит.

Захожу в комнату. Василий Петрович лежит на кровати, левая рука в самодельной повязке.

— Как самочувствие?

— Плохо, доктор. Болит так, что спать не могу.

Осматриваю плечо, проверяю подвижность сустава. Ничего критичного — растяжение связок, небольшой отёк.

— Будет новокаин ставить? — спрашивает он.

— Поставлю. Но главное — покой. Никаких нагрузок неделю.

— Какой покой? У меня хозяйство!

— Хозяйство подождёт. Здоровье важнее.

Делаю укол, бинтую плечо. Василий Петрович сразу чувствует облегчение.

— Спасибо, доктор. Сколько с меня?

— Две тысячи.

— Мало берёте. В городе за такое втрое больше просят.

Он достаёт из тумбочки конверт, отсчитывает купюры. Деньги хрустящие, новые — с утренней выручки за молоко.

— Василий Петрович, а как у вас дела? Хозяйство приносит доход?

— Приносит. Не сказать что богатство, но жить можно. Молоко сдаём, яйца, мясо. Галка в городе торгует — хорошо покупают.

— А раньше чем занимались?

— Я в колхозе работал зоотехником. Галка — дояркой. Когда всё развалилось, решили своё дело начать.

— Не жалеете, что ушли из колхоза?

— Поначалу жалел. Зарплата была стабильная, пусть небольшая. А тут — сам себе хозяин, но и риск больше. То корма подорожают, то цены на молоко упадут.

— А сейчас как?

— Сейчас привыкли. Да и деньги лучше, чем в колхозе было. — Он прячет оставшиеся деньги в конверт. — А вы как, доктор? Говорят, семью сменили?

В посёлке все всё знают. Кто-то видел меня с детьми Ольги, кто-то с ней самой. Теперь обсуждают за чаем.

— Да, сменил.

— И как оно — с чужими детьми жить?

— Хорошо. Дети хорошие.

— А своя дочка как к этому отнеслась?

— Не очень хорошо.

Василий Петрович кивает понимающе.

— Трудное это дело — семью менять. Я вот Галку с восемнадцати лет знаю, сорок лет вместе. Привык уже, как к собственной руке. А вы начинаете заново, в зрелом возрасте.

— Ничего, справляюсь.

— Дай бог, дай бог. Только смотрите, не перетрудитесь. Слышал, подработки берёте. Оно, конечно, деньги никому не помешают, но здоровье дороже.

Собираю инструменты, прощаюсь. На улице уже темно, холодный ноябрьский ветер пронизывает насквозь. Сажусь в машину, еду к следующему пациенту.

По дороге думаю о словах Василия Петровича. «Сорок лет вместе, привык как к собственной руке.» А я не привык к Марине за двадцать пять лет. Или привык, но это стало проблемой, а не благом?

С Ольгой всё по-другому. Каждый день — открытие, каждый вечер — неизвестность. Интересно, но утомительно. С Мариной было предсказуемо — она всегда знала, что скажет, как поступит. Скучно, зато спокойно.

Может, Татьяна права — я пытаюсь заслужить любовь работой и деньгами? А что будет, если устану, если больше не смогу столько вкладывать?

К Антонине Фёдоровне приезжаю в половине девятого. Она местная пенсионерка, одинокая, живёт в маленьком домике на окраине. Давление скачет уже несколько лет, но в больницу ехать не хочет.

— Доктор, спасибо, что приехали! — встречает меня на пороге. — Голова так болит, думала, лопнет.

— Когда давление поднялось?

— Ещё утром почувствовала. Но думала, само пройдёт.

Измеряю давление — 180 на 110. Действительно высокое.

— Антонина Фёдоровна, таблетки принимали?

— Принимала, но не помогают. Может, старые уже?

Смотрю на упаковку — препарат просроченный на полгода.

— Нужны новые таблетки. И укол сделаю, чтобы быстрее подействовало.

Ставлю капельницу, жду, пока давление снизится. Антонина Фёдоровна рассказывает о своей жизни — муж умер пять лет назад, детей нет, живёт на пенсию.

— А вы как, доктор? Слышала, женились заново?

— Не женился пока. Просто… живём вместе.

— А сколько у неё детей?

— Трое.

— Ой, много. Наверное, тяжело вам — сразу трое приёмных.

— Справляюсь.

— А деньги как? Говорят, вы теперь подработки берёте, чтобы всех содержать?

— Подработки беру.

— Понятно. Оно и правильно — мужчина должен семью кормить. Только смотрите, здоровье не подорвите. У нас в посёлке один такой был — Михаил Степанович. Тоже вторую семью завёл, детей кормить надо было. Работал день и ночь, а в пятьдесят два года инфаркт случился.

— Что с ним стало?

— Умер. Остались две семьи без кормильца.

Неприятная история. Но я не Михаил Степанович. У меня здоровье крепче.

Давление снижается до нормы. Антонина Фёдоровна чувствует себя лучше.

— Спасибо вам, доктор. Сколько с меня?

— Тысячу пятьсот.

— Много ли, мало ли, а здоровье дороже.

Она достаёт из старого кошелька мятые купюры, отсчитывает нужную сумму. Деньги пахнут нафталином и старостью.

— Антонина Фёдоровна, может, всё-таки в больницу съездим? Обследуемся как следует?

— Зачем? Вы же хорошо лечите. И дома лучше — стены родные.

Прощаюсь, выхожу в ночь. Ветер усилился, начинает накрапывать мелкий дождь. Сажусь в машину, подсчитываю заработок за день — три с половиной тысячи. Неплохо.

Но почему-то радости нет. Только усталость и желание поскорее оказаться дома.

По дороге домой заезжаю в круглосуточный магазин. В очереди встречаю Ивана Зайцева. Он трезвый, в чистой куртке, держит пакет молока.

— А знаете, доктор, чем ваши подработки на мою бутылку похожи? — спрашивает он. — За них тоже платишь не только здоровьем. Я заплатил семьёй. А вы чем?

Ответа у меня нет. Иван кивает, будто и не ждал, и выходит. До дома его вопрос не отпускает: сколько ещё работы нужно взять, чтобы доказать семье собственную ценность?

Хотя… когда в последний раз я мог сказать «нет» частному вызову? Когда отказался от лишней тысячи?

Домой приезжаю в половине одиннадцатого. Дети уже спят, Ольга читает в спальне. Увидев меня, откладывает книгу.

— Как дела? Много заработал?

— Три с половиной. Неплохо.

— А как пациенты?

— Обычные. Плечо, давление.

Раздеваюсь, иду в ванную. Смываю с себя усталость дня, больничные запахи. В зеркале — знакомое лицо, но какое-то осунувшееся.

Возвращаюсь в спальню. Ольга уже выключила свет, лежит под одеялом.

— Лёш, иди сюда. Соскучилась.

Ложусь рядом. Ольга придвигается ближе и молча накрывает мою ладонь своей.

— Как ты устал…

— Ничего, не смертельно.

— Может, хватит подработок на сегодня? Побудем вместе?

— Хватит. Завтра выходной.

— Вот и хорошо. — Она целует меня в шею. — А я тебя ждала.

— Долго ждала?

— Весь вечер. Дети спрашивали, когда папа придёт. Пришлось их без сказки укладывать.

Поворачиваюсь к ней, обнимаю. Она тёплая, мягкая, пахнет домом и близостью.

— Прости. Завтра обязательно сказку расскажу.

— Не завтра. Сейчас.

— Сейчас?

— Мне сказку расскажи. Про нас.

Она прижимается ближе, и усталость дня отступает. Есть только её тело рядом с моим, её губы, её тихие стоны в темноте спальни. Мы сплетаемся в объятиях, забывая о времени, о деньгах, о завтрашних заботах.

После лежим молча, слушаем, как за окном шумит ветер.

— Лёша, — шепчет она, — а правда, что ты счастлив?

— Правда.

— А не тяжело — столько работать?

— Не тяжело. Для семьи не тяжело.

— Для семьи… А для себя?

— Я и есть часть семьи.

Она молчит, потом тихо:

— Иногда мне кажется, что ты работаешь не для нас. А чтобы заглушить что-то внутри.

— Что заглушить?

— Не знаю. Может, вину. Может, сомнения.

Не отвечаю, потому что не знаю, что ответить. Может, она и права. Может, я действительно заглушаю работой то, о чём не хочу думать.

Ольга засыпает у меня на плече. А я лежу в темноте и думаю о прошедшем дне. Три с половиной тысячи заработал. Хорошие деньги. Завтра можно Маше форму купить, Пете учебники.

Но почему так пусто внутри?

Вспоминаю Марину. С ней такого не было. Она никогда не просила заработать больше, не требовала жертв. Довольствовалась тем, что есть. Было скучно, но спокойно. Было предсказуемо, но стабильно.

А здесь всё время нужно что-то доказывать, зарабатывать, быть героем. Устаю уже от роли спасителя.

Утром за завтраком считаю заработанные деньги. Дети завтракают, болтают о школьных делах. Ольга наливает кофе, рассказывает планы на день.

— Лёш, а можно сегодня съездим в город? Маше форму купим, Пете учебники?

— Конечно. Денег хватит.

— А может, и себе что-нибудь купим? Давно ничего нового не покупали.

— Посмотрим.

Алёшка забирается ко мне на колени, смотрит на деньги в моих руках.

— Дядя Лёша, а зачем столько денег?

— Чтобы вам всё покупать. Игрушки, одежду, сладости.

— А если денег не будет?

— Будут. Я буду работать.

— А если не сможешь работать?

— Смогу.

— А если заболеешь?

Я не отвечаю сразу. Что будет, если однажды я заболею или просто больше не смогу тянуть?

— Не заболею, тёзка.

— А если всё-таки заболеешь?

— Тогда мама будет работать.

Ольга смеётся:

— Какой ты серьёзный, Алёшка! Папа здоровый, сильный. Не заболеет.

Но Алёшка продолжает смотреть на меня серьёзными глазами:

— А если заболеешь и денег не будет, ты всё равно с нами останешься?

Молчу. Хороший вопрос. Останусь ли я с ними, если не смогу быть добытчиком и кормильцем?

— Конечно, останусь.

— Правда?

— Правда.

Обещание произношу уверенно, хотя впервые понимаю, что не умею отделять любовь от способности содержать семью.