Утром собираюсь в дорогу. Ольга молча наблюдает, как я кладу в сумку инструменты — молоток, отвёртки, пассатижи. Говорила, что у Марины текущий кран, сломалась дверь в кладовке.

— Лёша, — тихо говорит она, — не задерживайся там.

— Не задержусь. Просто помогу с ремонтом и вернусь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Но даже себе не верю. Не знаю, что найду в том доме, который был моим четверть века.

Дети ещё спят — рано для них. Ольга провожает до машины, обнимает на прощание.

— Дети ждут. Я жду.

— Знаю, милая.

— Она твоя бывшая жена. Прошлое.

— Конечно, прошлое.

— Тогда зачем едешь?

Хороший вопрос. Зачем? Из жалости к Марине? Из любви к Кате? Или потому, что чувствую вину за разрушенную семью?

— Катя попросила. Не могу отказать дочери.

Ольга кивает, но в глазах тревога. Она женщина, понимает: мужчина, который едет помогать бывшей жене, рискует не только временем.

— Лёша, только помни — твой дом здесь.

— Помню.

Целую её, сажусь в машину. В зеркале заднего вида вижу, как она стоит у калитки и провожает взглядом. Беспокоится. И правильно делает.

Дорога до старого дома занимает полчаса. За окном знакомые места — поворот к больнице, магазин, где покупали продукты, школа, где училась Катя. Каждый километр возвращает в прошлое.

Подъезжаю к дому, который строил своими руками двадцать лет назад. Крыша покосилась, забор требует покраски, в палисаднике заросли сорняки. За несколько месяцев моего отсутствия всё пришло в упадок.

Выхожу из машины. Во дворе тишина, только ветер шелестит листьями старой яблони. Под этой яблоней когда-то повесил качели для Кати. Качели всё ещё висят, только верёвки потрепались от времени.

Стучу в дверь. Открывает Катя — бледная, с кругами под глазами. Увидев меня, бросается на шею.

— Пап! Ты приехал!

— Конечно, приехал. Как мама?

— Плохо. Не встаёт уже неделю. Только воду пьёт.

Обнимаю дочь крепче. Такая худенькая стала, измученная. Из-за меня и мама больна, и дочь мучается.

— Пойдём, посмотрю на неё.

Захожу в дом. Пахнет затхлостью и лекарствами. В гостиной беспорядок — грязные чашки, немытая посуда, газеты на полу. Катя одна не справляется с хозяйством.

— Мама в спальне, — шепчет Катя. — Не хочет никого видеть.

Подхожу к спальне, заглядываю. Марина лежит на кровати спиной ко мне, не шевелится. Похудела, волосы растрёпаны. На тумбочке стоят лекарства — антидепрессанты, сердечные препараты.

— Марин, это я.

Она поворачивается медленно. Лицо серое, глаза потухшие. Не моя Марина, которая всегда была сильной, решительной.

— Зачем приехал?

— Катя позвала. Сказала, ты плохо себя чувствуешь.

— И что? Теперь будешь из жалости навещать?

— Не из жалости. Ты мать моей дочери. Мне не всё равно, что с тобой.

Она садится на кровати, поправляет халат.

— Алексей, уходи. Мне не нужно твоё сочувствие.

— Катя нуждается в помощи. Одна не справляется.

— Справится. Взрослая уже.

— Марина, что с тобой? Ты всегда была сильной.

— Была. Пока муж не ушёл к первой встречной.

Слова больно бьют. Да, я ушёл. Да, разрушил то, что мы строили четверть века. И теперь она лежит в постели, не в силах встать.

— Прости меня.

— Поздно просить прощения.

— Может быть. Но я хочу помочь. Катя говорила, кран течёт, дверь сломалась.

— И что, теперь будешь время от времени заезжать? Чинить, что поломалось?

— Хочу, чтобы вы ни в чём не нуждались.

Марина смеётся горько.

— В чём не нуждались? В любви мужа? В отце для дочери? Это ты нам дать можешь?

Молчу, потому что дать не могу. Это я у них забрал.

— Марин, давай не будем ругаться. Покажи, что нужно починить.

Она встаёт с кровати, натягивает халат. Идёт по дому, показывает поломки. Кран в ванной действительно течёт, дверь кладовки сорвалась с петель, в кухне отошла плитка.

— Сколько всего накопилось, — бормочу, доставая инструменты.

— Ты не жил здесь всё лето. Дом без хозяина быстро разваливается.

Начинаю с крана. Откручиваю гайку, меняю прокладку. Руки помнят эту работу — сколько раз чинил этот кран за двадцать лет. На пальцах появляются мозоли — те же самые, что были когда-то, когда строил этот дом.

Марина стоит рядом, молча наблюдает.

— Помнишь, как мы этот дом строили? — говорю, не поднимая головы.

— Помню.

— Ты держала доски, пока я их прибивал. Руки все в занозах были.

— Были.

— А как крышу крыли? Ты боялась высоты, но всё равно лазила со мной.

— Дурная была молодая.

Кран починен, переключаюсь на дверь. Снимаю её с петель, привожу в порядок. Мозоли на руках жгут — будто оживают воспоминания.

— Лёша, — тихо говорит Марина. — Ты изменился.

— В чём?

— Не знаю. Стал какой-то… другой. Или я изменилась.

Поднимаю глаза. Она стоит совсем близко, смотрит внимательно. В её взгляде что-то новое — не злость, не обида. Интерес?

— Все меняются, Марин.

— А помнишь, как в первый раз сюда приехали? Участок пустой был, только фундамент.

— Помню. Ты сказала: «Построим здесь наше счастье.»

— Глупая была.

— Не глупая. Мы же построили. Прожили четверть века.

— И что в итоге? Ты ушёл, я лежу больная, дочь мучается.

— Не всё так плохо…

— А как? Алексей, скажи честно — ты счастлив с той женщиной?

Я перебираю очевидные доказательства: дети любят, Ольга заботится, дом тёплый. И всё же ответ не приходит.

— По-другому счастлив. Не так, как с тобой было.

— А как было со мной?

— Привычно. Спокойно.

— Скучно?

— Иногда скучно.

Марина подходит ближе, касается моей руки.

— А теперь не скучно?

Её прикосновение жжёт сильнее мозолей. Сколько лет мы не касались друг друга просто так, без причины?

— Не скучно.

— И всё-таки ты здесь, чинишь наш дом. Может, скучаешь по прошлому?

— Не скучаю. Помогаю дочери.

— Только дочери?

Смотрю на неё в упор. В глазах искра — та самая, что была двадцать пять лет назад, когда мы познакомились. Когда она была молодой учительницей, а я молодым врачом.

— Марин, не надо.

— Чего не надо?

— Того, о чём ты думаешь.

— А о чём я думаю?

— О том, что можно вернуть прошлое.

Она отстраняется, отворачивается к окну.

— Глупая я. Конечно, нельзя. У тебя новая семья, новая жизнь.

— Марина…

— Всё, Алексей. Чини свои поломки и езжай к своей Ольге.

Возвращаюсь к работе. Меняю плитку на кухне, подтягиваю расшатавшиеся ручки на дверях. Руки работают автоматически, а мысли путаются. Марина права — нельзя вернуть прошлое. Но почему так больно его отпускать?

К вечеру всё починено. Катя готовит ужин, Марина сидит на кухне, пьёт чай. Выглядит лучше — щёки порозовели, глаза ожили.

— Спасибо, пап, — говорит Катя. — Теперь всё как раньше.

— Не как раньше, солнышко. Просто починено.

— А ты останешься на ужин?

Смотрю на часы — половина седьмого. Дома меня ждёт Ольга с детьми.

— Не могу. Меня ждут.

— Понятно, — тихо говорит Марина. — Другая семья ждёт.

— Мам, не надо, — просит Катя.

— Ничего, дочка. Папа сделал выбор. Теперь живёт по нему.

Встаю, собираю инструменты. На руках мозоли покраснели — непривычная уже работа.

— Если что-то ещё сломается, звоните. Приеду.

— Не надо, — говорит Марина. — Справимся сами.

— Как справитесь? Ты неделю с кровати не вставала.

— Встану. Раз уж другого выхода нет.

Подхожу к ней, протягиваю руку.

— Марин, давайте останемся друзьями. Ради Кати.

Она смотрит на мою руку долго, потом пожимает.

— Хорошо. Друзья.

Но рука задерживается в моей дольше, чем нужно для дружеского рукопожатия.

Прощаюсь с Катей, выхожу во двор. Сажусь в машину, завожу двигатель. В зеркале вижу, как Марина стоит в окне и смотрит мне вслед.

Домой возвращаюсь в половине восьмого. У калитки меня встречает Алёшка.

— Дядя Лёша! А мы думали, ты не приедешь!

— Почему не приеду? Обещал же.

— Мама сказала, может, ты там останешься.

Беру его на руки, иду к дому. Ольга стоит на крыльце, улыбается, но улыбка натянутая.

— Как дела? Всё починил?

— Всё. Кран, дверь, плитку на кухне.

— Молодец. А как… как она?

— Плохо. Депрессия.

— Понятно.

Заходим в дом. На столе накрыт ужин, дети ждут. Садимся есть, но Ольга молчит, только изредка поглядывает на меня.

— Мам, а что такое депрессия? — спрашивает Петя.

— Это когда человеку очень грустно, — отвечает Ольга.

— А почему папиной жене грустно?

— Бывшей жене, — поправляю. — И грустно ей потому, что… сложно объяснить.

— Потому что папа к нам ушёл? — серьёзно спрашивает Маша.

Молчу. Как объяснить детям взрослые проблемы?

— Да, — тихо говорит Ольга. — Потому что папа ушёл.

После ужина укладываем детей спать. Остаёмся вдвоём на кухне.

— Лёша, ты какой-то… другой сегодня.

— В чём другой?

— Не знаю. Задумчивый. Грустный.

— Тяжело было. Видеть её такой.

— Жалеешь её?

— Конечно, жалею. Она мать моей дочери.

— Только жалеешь?

Смотрю на Ольгу внимательно. В её глазах ревность, страх.

— О чём ты?

— Ты провёл у неё целый день. Один на один. Чинил ваш дом, вспоминал прошлое.

— Ольга, ты ревнуешь?

— А не должна?

Встаю, подхожу к ней, обнимаю.

— Не должна. Мой дом здесь. Мои дети здесь. Моя любовь здесь.

— Правда?

— Правда.

— Тогда почему на руках мозоли? И почему ты пахнешь её духами?

Отпускаю Ольгу, смотрю на руки. Да, мозоли покраснели от непривычной работы. А духи… Марина действительно стояла близко, когда я чинил кран.

— Мозоли от работы. А духи… не знаю, наверное, в доме пахло.

— Лёша, скажи честно. Ты жалеешь её или нас?

Вопрос как нож. Кого жалею? Марину, которая лежит больная в пустом доме? Или Ольгу с детьми, которые боятся меня потерять?

— Не понимаю вопроса.

— Понимаешь. Жалеешь, что ушёл от неё? Или жалеешь, что пришёл к нам?

Обнимаю её крепче, целую в макушку.

— Не жалею ничего. Мой выбор правильный.

— Тогда почему так тяжело тебе?

— Не тяжело.

— Тяжело, Лёша. Я женщина, я чувствую.

Она права. Тяжело. После сегодняшнего дня в голове каша. Мозоли на руках жгут, напоминая о том времени, когда я строил счастье с другой женщиной. Когда был молодым, сильным, полным планов.

— Ольга, поверь мне. Это прошлое.

— Хорошо, — говорит она. — Но мне понадобится время.