Шторм не отпускал нас почти трое суток. Он налетел в первую же ночь, едва последняя багровая точка Иль-Ферро погасла за дождём, и потом держал шлюп в своих ладонях с упорством, которое я успел возненавидеть задолго до рассвета. Волны поднимались выше борта и обрушивались на палубу с грохотом, от которого дрожали шпангоуты, парус приходилось брать в рифы и снова распускать по десять раз за смену, а шкипер с изъеденным солью лицом сутками не сходил вниз, стоя у румпеля с таким видом, словно врос в него корнями. Внутри тесного матросского закута, где мы все ютились среди мешков с инструментом и свёрнутых кож, было душно, темно и мокро, потому что вода находила дорогу сквозь щели палубы и капала за шиворот в самый неподходящий миг.

Тяжелее всех дорога далась Торну. К концу первого дня жар вернулся к нему с удвоенной силой, повязка на культе потемнела и начала неприятно пахнуть, а сам он метался на лежанке, обливаясь потом, и через силу проталкивал воздух сквозь стиснутые зубы. Меридианы его, кое-как склеенные целителями Цитадели поверх старых разрывов, отзывались на качку и перепады давления воспалением, и в бреду он снова и снова повторял одну и ту же короткую фразу, цепляясь за неё как за верёвку над пропастью. Хочу жить. Он выговаривал это глухо, упрямо, обращаясь к самому себе или к чему-то за пределами тесной каюты, и всякий раз, когда его голос затихал, Эйра замирала и вслушивалась, пока свистящее дыхание не начиналось снова.

Алекс развернул на шлюпе целую лечебницу, и я быстро понял, что запасы его куда богаче, чем полагалось бы подмастерью, покинувшему Башню в спешке. Он варил составы прямо на крохотной жаровне, которую выпросил у кока, пробовал их на язык, хмурился, добавлял щепоть из одного мешочка и каплю из другого, снова пробовал и снова качал головой. Когда я спросил его напрямую, откуда взялись у него травы такой чистоты и порошки, за один вид которых иной лекарь отдал бы годовое жалованье, Алекс отвёл взгляд и признался, что вынес часть их из хранилища лечебного крыла в те самые три часа, что провёл у Хранителя Чаши. Я не стал его отчитывать. Человек, который всю жизнь прожил в тисках чужих правил, впервые распорядился судьбой по собственному разумению, и то, что он потратил свой единственный дерзкий поступок на спасение чужого ему прежде кузнеца, говорило о нём больше любых слов.

Перелом наступил на исходе третьих суток, и случилось это словно по уговору с самим морем. Ночью Алекс влил в Торна очередной отвар, просидел над ним до рассвета, следя за биением жилки на шее, и к утру жар начал спадать. Почти в тот же час стих и шторм. Ветер, что трое суток рвал парус, вдруг переменился и потёк ровно, тучи разошлись, и над водой открылось вымытое до голубизны небо, какого я не видел с прибытия на остров. К полудню четвёртого дня шлюп шёл по зыби под боковым ветром, палуба просохла, Торн впервые за трое суток заснул спокойным сном, а мы все выбрались наверх, щурясь на солнце и подставляя лица тёплому воздуху.

Тогда-то впереди и показался берег Лазурного Края. Он поднимался из моря чередой холмов, покрытых зеленью так густо, что после голого чёрного камня Иль-Ферро глаза отказывались верить увиденному. Белые пятна городов лепились к бухтам, над террасами тянулись ряды виноградников, и даже с воды я различал светлые паруса рыбацких лодок, сновавших вдоль побережья с беспечностью, немыслимой для острова, живущего под сенью войны.

Шкипер, отдохнувший и подобревший после того, как море отпустило нас, объяснил, что кратчайший путь к столице лежал бы вверх по Аргенте, широкой судоходной реке, по которой баржи поднимались до самого Соль-Арка за считанные дни. Дорога эта теперь была закрыта наглухо, потому что в низовьях Аргенты стояли осадные суда Короны и барки Лиги, а между ними шло то, что вежливые люди называют боевыми действиями, и всякое чужое судно там либо пустили бы ко дну, либо задержали до конца войны. По этой причине он повёл шлюп в Валь-Ардор, город виноделов и менял, лежавший в стороне от главного удара. Война обошла его стороной, все силы обеих сторон стянулись к проливам и к устью реки, а Валь-Ардор жил почти прежней жизнью, разве что цены поднялись да в порту прибавилось беженцев и настороженных лиц.

Мы сошли на берег в шумной гавани, пропахшей вином и смолой, и первым делом сняли несколько комнат на постоялом дворе в торговом квартале, подальше от портовой суеты. Торна перенесли наверх на руках, устроили в тени и покое, и Алекс тут же занял соседнюю каморку под свои склянки, объявив, что теперь, на твёрдой земле и с чистой водой, поставит кузнеца на ноги занеделю. За эти первые дни на суше я успел пересчитать своё богатство и убедиться, что старик Ансельмо оказался щедрым: в мешочке, переданном от грандмастера, поверх рунных пластин лежало пятьдесят золотых, так что всего при мне теперь набиралось за две с половиной сотни монет, состояние, которого хватило бы, чтобы поднять с земли не одну крупную мастерскую.

Из неспешного разговора с Алексом за кружкой вина я узнал ещё одну вещь, которая заставила меня по-новому взглянуть на рыжего спутника. Оказалось, что Цитадель заплатила ему отдельно, за участие в создании второго оружия против Сольфара, целую сотню золотых, и для человека, пять лет считавшего медяки в глухой деревне, это была сумма почти невообразимая. Алекс держал её при себе с той же скрытностью, с какой прежде хранил свою главную тайну, и признался, что вынашивает мечту открыть в столице собственную алхимическую лавку, настоящую, с вывеской и полками.

Здесь же, в Валь-Ардоре, от словоохотливых постояльцев и лавочников я впервые услышал, каково это на деле — обосноваться в Соль-Арке. Столица встречала чужаков не воротами, а частоколом бумаг, и человек без грамот, без поручителей и без денег значил там меньше, чем бродячая собака. Мне растолковали, что для одного лишь права работать по ремеслу нужно пройти через цеховой суд, внести немалый взнос и выстоять год испытательного стояния, а чтобы просто жить в городе на положении, близком к оседлому гражданину, требуется целая череда прошений, печатей и подношений. Один пожилой винодел, хлебнувший в столице лиха по торговым делам, наклонился ко мне и понизил голос, объясняя, что за золото там решается почти всё, а вот человека пустого могут и с лестницы спустить, и в подземелье Молчальни кинуть по одному лишь подозрению, и никто о нём после не вспомнит.

Слухи о заезжих чужаках с далёкого острова разошлись по кварталу быстрее, чем мне бы хотелось, и на третий день к постоялому двору наведались двое, назвавшиеся людьми городской управы, хотя повадкой они больше походили на тех, кто присматривает за приезжими по чьему-то поручению. Вот тут и пригодилась дорожная грамота Лиги с оттиском Цитадели. Я развернул её перед ними без спешки и без заискивания, дал прочесть строки о вольном мастере-оружейнике и четверых его подручных, идущих под защитой Пакта, и этого хватило, чтобы настороженность в их глазах сменилась скукой. Бумага сделала своё дело, и нас оставили в покое, хотя я после этого стал внимательнее приглядываться к тем, кто задерживал на нашей компании взгляд дольше положенного.

Оставшиеся дни в Валь-Ардоре мы разделили по делам. Алекс выхаживал Торна, менял ему повязки, поил отварами и заставлял понемногу вставать и ходить по комнате, возвращая ослабевшему телу привычку к движению. Мы с Эйрой взяли на себя дорогу. Нужно было проложить путь к границе Альдории в обход занятых войной низовьев Аргенты, найти надёжную повозку и упряжь, сговориться с погонщиком, готовым везти чужаков в военное время. Дело это оказалось хлопотным, потому что здравые люди в такую пору предпочитали держаться подальше от границ, и лишь на исходе поисков нам удалось сторговать пару крепких коней с добрыми зубами и широкой грудью, прочную повозку с новыми ободами и немолодого молчаливого возницу, который за приличную плату согласился доставить нас до границы. Он объяснил, что на том рубеже стоит гарнизон Короны, но войны там нет и в помине, ибо все силы Альдории оттянуты к проливам и к устью реки, и застава эта пустует, охраняя дорогу больше по привычке.

Так мы и тронулись в путь через земли Вольных Городов. Торна уложили в повозку на свёрнутые кожи, Алекс сел рядом со своими склянками, Ульф правил иногда шагал возле коней, а мы с Эйрой ехали то в повозке, то на облучке, сменяя друг друга. Дорога вилась по холмам мимо виноградников и оливковых рощ, мимо белёных деревень с черепичными крышами, и после сумрачного острова, где живого зелёного цвета почти не встречалось, эта мягкая земля казалась подарком. Я то и дело ловил себя на том, что дышу полной грудью, вбирая тёплый воздух, пахнущий нагретой травой, пылью и созревающим виноградом, и это простое чувство наполняло меня спокойной радостью.

Патрули попадались нам несколько раз, и всякий раз я улаживал дело миром. Солдаты в военную пору сделались до странности сговорчивы, и однажды, когда десятник заупрямился и завёл речь о том, что нашу грамоту надобно свезти в город для проверки подлинности, довольно оказалось нескольких серебряных монет, чтобы вся его дотошность растаяла без следа и он пожелал нам доброй дороги. Я понял тогда, что осадное положение не ужесточило нравы на дорогах, а лишь сделало серебро более весомым доводом, и что даже эти привычные к грабежу вояки, чутьём угадывая в неприметном путнике силу, с какой им не совладать, предпочитали взять немного и разойтись подобру. Я мог бы поставить любого из них на место одним словом или одним взглядом, но в дороге я отвечал не за себя одного, и потому не искал случая что-либо доказывать, держался ровно и приветливо, платил там, где плата стоила меньше ссоры, и вёл своих людей вперёд без лишнего шума.

До границы мы добирались около пяти дней. Земля вокруг менялась медленно и незаметно, тучные виноградники сменялись пшеничными полями и выпасами, а те — редкими перелесками, где в тени ольхи журчали холодные ручьи, у которых мы поили коней и отдыхали в полуденный зной. По вечерам мы разбивали лагерь у обочины, Алекс осматривал Торна и с каждым днём хмурился всё меньше, а я подолгу сидел у догорающего костра, слушал стрекот ночных цикад и глядел на россыпь звёзд над тёплой землёй. Внутри у меня жило чувство правильности всего происходящего, ощущение, что каждый поворот этой дороги идет так, как ему и должно идти, и что впереди, за гарнизоном и рубежом меня и вправду ждёт столица.

Вечер того дня выдался тихим, и мы встали лагерем в неглубокой лощине под старыми ольхами, где земля ещё держала дневное тепло, а от ручья тянуло прохладой. Ульф развёл костёр, Алекс поставил на угли котелок с отваром для Торна, и я впервые за всю дорогу увидел, как наш возница достал из-под облучка тёмную бутыль и налил себе в кружку на два пальца. За пять дней пути он не сказал нам и полусотни слов, правил молча, кормил коней молча и спать ложился под повозкой, отвернувшись к колесу, а тут сел ближе к огню, отхлебнул и долго смотрел в пламя, будто собирался с духом.

— Дочь у меня там, — сказал он наконец, кивнув в сторону тёмного горизонта, за которым лежала граница. — Единственная. Пять годов тому выскочила за кожевника, приезжего. Ладный был парень, руки золотые, а увёз её в столицу, потому как там для его ремесла и вода подходящая, и покупатель богатый. Заречье, говорил, слобода за рекой Моррой, где кожевни стоят. Джулия её звать. Джулия, дочь Тонио-возчика из Валь-Ардора, коли кто спросит.

Он умолк, отхлебнул ещё и вытер губы, а я слушал и понимал, что человек этот говорит не про кожевника и не про слободу.

— Первые годы письма шли, — продолжил он тише. — Раза три в год, с баржами по Аргенте. А как война началась, так и оборвалось всё. Ни мне туда, ни ей сюда. Река заперта, дороги заперты, а если и найдётся тот, кто письмо возьмёт, так до того ли ему будет. Вот так я и ложусь спать, ложусь, лежу с открытыми глазами и думаю, жива ли она вообще, здорова ли, есть ли у неё хлеб на столе, не пошёл ли её мужик под королевский набор. — затем он сделал паузу и поглядел на меня. — Можешь ты ей передать, если встретишь, а? Передай что со мной все ладно, но что скучаю по ней очень. Люблю ее, одна ведь у меня она.

— Передам, коли встречу, — сказал я. — Заречье не так уж и велико — насколько мне известно, а кожевники друг друга знают наперечёт. Найду — скажу, что отец её каждую ночь поминает и тоскует.

Старик посмотрел на меня, и в свете костра стало видно, как у него дрогнули губы под седой щетиной.

— Ты уж скажи, — проговорил он. — Скажи, что здоров я и что кони у меня целы, и что дом стоит, как стоял. А главное, ты сам погляди на неё, и запомни хорошенько, как она выглядит. И если случится тебе когда-нибудь снова через Валь-Ардор ехать, зайди и расскажи. Мне ведь много не надо. Мне надо знать, что она есть.

Он допил кружку, убрал бутыль обратно под облучок и добавил уже обычным своим сухим голосом, что довезёт нас до гарнизона, как уговорено, а дальше пусть мы сами устраиваемся, потому что за рубеж он не поедет ни за какие деньги. Я кивнул, и он ушёл спать под повозку, а я ещё долго сидел у догорающих углей и думал о том, что ждёт нас за этой границей. Гарнизон мог и не пропустить. Мог задержать до выяснения, отправить обратно, посадить в яму до конца войны. У меня была бумага, что говорила о человеке, рассорившемся с Лигой и просящемся под руку Короны, и стоила она ровно столько, сколько решит стоящий передо мной начальник. Оставались ещё деньги. По всему выходило, что в этом королевстве бумага и золото открывают ворота вернее любого клинка, и я собирался пользоваться и тем и другим, покуда хватит.

Тронулись мы рано, едва посерело небо, и до заставы оставалось вёрст пять, когда навстречу из-за поворота вымахнул десяток конных в кольчугах поверх стёганок и с копьями у стремени. Разговор пошёл жёстко с первого слова. Нас остановили посреди дороги, окружили, велели откинуть полог и стащить мешки на землю, и один из всадников долго перебирал наш кузнечный инструмент остриём копья, будто ожидал найти под клещами и молотами запретное. Я держался ровно и говорил спокойно, повторяя одно и то же столько раз, сколько требовалось: мастер-оружейник с острова Иль-Ферро, с ним подручные и лекарь, дела с Гильдией разошлись, мастерство наше там оценили дурно, а сами мы родом с северных земель Короны и возвращаемся туда, где нас поймут. Про присоединение Лиги к королевству я сказал ровно то, чего от меня ждали, назвав это делом решённым и разумным, и старший десятник выслушал это с непроницаемым лицом, после чего велел нам ехать под конвоем.

Гарнизон стоял за высоким частоколом на голом холме, откуда просматривались все подходы, и внутри всё говорило о долгом бездействии: истоптанный плац без единого следа спешки, сохнущее бельё между сараями, скучающие часовые на вышках. Нас завели в длинный бревенчатый барак, где пахло дымом и старой кожей, и там начался второй допрос, теперь уже перед начальником заставы, грузным человеком с обветренным лицом и цепким взглядом, за спиной которого молча стояло с полдесятка крепких солдат. Приятного в этой обстановке не было ничего, и я порадовался, что Торну к тому времени стало легче и он мог сидеть прямо и отвечать сам. Уговор у нас был простой и обговорённый заранее: если идёте со мной, то говорите так, как скажу я, ничем себя не выдавайте и держите в голове одно-единственное — мы едем в столицу за тем, чтобы стать там мастерами. Это должно занимать нас целиком, и ничего сверх этого нас волновать не должно.

Начальник заставы вертел в пальцах письмо с оттиском перстня, читал его дважды, поглядывал поверх бумаги то на меня, то на Ульфа, то на короб Алекса и задавал вопросы вкось, возвращаясь к уже сказанному, проверяя, не собьюсь ли я. Я не сбивался. Когда речь дошла до Торна, один из солдат у стены хмыкнул и сказал, что калечный кузнец в Соль-Арке нужен примерно как седло свинье, и что там таких безруких на паперти у Тысячи Ступеней сидит по десятку на каждой площадке. Торн напрягся всем телом, желваки у него пошли по скулам, и он поднял на меня глаза. Я едва заметно качнул головой. Тогда он повернулся к шутнику и заговорил ровно, объясняя, что вырос на южном склоне Глубоких Руд, где мальчишек три месяца держат в темноте, покуда глаза не научатся видеть без огня, и что порода с ним разговаривает на шестьдесят шагов сквозь камень, показывая пустоты, жилы и трещины. Зрачки у него расширились, заполнив радужку, и в полутёмном бараке глаза его засветились серебристо-серым, как у ночного зверя. Он спросил у солдат, много ли в столице мастеров, способных ткнуть пальцем в стену и сказать, где за ней пустота. Смешки в бараке утихли.

Нас развели по местам без объяснения, отвели в старый амбар у частокола и велели ждать до завтрашнего дня. Ночь прошла беспокойно, Алекс дважды вставал к Торну, Ульф спал у ворот, привалившись плечом к створке, а утром, когда мы разложили на мешках вяленое мясо и остатки сухарей, за нами пришли и позвали строго, коротко и без единого лишнего слова. Я вышел во двор, ожидая всякого, и получил в руки свёрнутый лист с двумя печатями. Это была подорожная до самого Соль-Арка, дающая нам право следовать до столицы по королевским дорогам, предъявить бумагу на воротах, отметиться в течение суток у квартального по месту постоя и после того явиться в Серый Дом к дознавателю, дабы тот разобрал, кто мы такие есть и с чем пришли. Эйра, прочитав через моё плечо, чуть сжала губы, Алекс помрачнел и сразу принялся что-то высчитывать в уме, и я видел, что оба уже примеряют на себя будущие трудности. У меня же на душе стало легко. Нас пускали в Альдорию. Всё прочее было делом рук, слов и денег.

Я поблагодарил начальника заставы, как благодарят человека, от которого зависела твоя дорога, и сказал, что до столицы нам добираться не на чем, поскольку возчик наш дальше рубежа не пойдёт. Мне ответили, что за гарнизоном, в полутора верстах по дороге, стоит деревня, где держат лошадей и где всегда найдётся кто-нибудь, готовый свезти путников за плату. Туда я отправился пешком, и к полудню сговорился с бородатым мужиком о паре крепких лошадей, крытой повозке и его собственных услугах до столичных ворот. Взял он с меня три серебряных, и я отсчитал их без торга, поймав себя на короткой и странной мысли: было время, когда три серебряных казались мне богатством, ради которого стоило неделю жечь уголь и колотить молотом до онемения в плечах. Теперь это была мелочь, разменная монета, которую отдаёшь и забываешь.

Со старым Тонио мы простились у ворот заставы. Я ещё раз назвал вслух имя его дочери и слободу, чтобы он услышал и убедился, что я запомнил, а старик закивал, отвернулся и полез на облучок. Мы же двинулись на север, теперь уже по землям Короны, и с первых вёрст я почувствовал перемену, которую трудно объяснить словами. До Каменного Предела отсюда лежало неимоверное расстояние, месяцы дороги, и всё же эта земля отзывалась во мне чем-то родным. В говоре встречных, в срубах деревенских изб, в том, как ставили копны и как крыли крыши, в самом запахе дыма над полями сидело нечто знакомое, доставшееся мне вместе с телом и памятью мальчишки из Верескового Оплота.

Дорога до столицы заняла у нас ещё около недели, и я ехал по ней с удовольствием, какого давно себе не позволял. Виноградники уж давно сменились пшеничными равнинами, по которым ветер гонял длинные волны, за ними пошли дубравы и берёзовые перелески, а деревни начали жаться к бродам и мельницам. Эйра дивилась всему подряд, потому что за всю свою жизнь не видала королевства и знала о нём только по рассказам портовых пьяниц, и подолгу глядела на широкие поля, признаваясь, что земля без края и без моря по краю кажется ей неправильной. Торн креп с каждым днём, начал сам вылезать из повозки на привалах и однажды вечером у костра рассказал историю про своего деда, который в кромешной темноте нижних штолен погнался нагишом за пещерным кроликом, а маленький Торн бежал следом и вопил, чтобы дед подождал его. Он смеялся, рассказывая, и я поймал себя на том, что слышу его смех впервые за всё знакомство, и что в этом человеке действительно что-то переменилось там, под землёй, где он уже почти согласился умереть. Ульф несколько раз вспоминал Брика, говорил, что Брик тут, что Брик ждал нас всё это время и радуется, что мы наконец возвращаемся на большую землю, а вот Алекс, наоборот, с каждым днём делался тише. Из короткого разговора я понял, что эти перелески, эта сырость по низинам и запах прелой листвы возвращают его в Костяной Яр, к Вальдару, к тому мальчишке, которого нашли у мёртвого холма. Ночью, когда все спали, я налил ему и себе, сел рядом на траву и сказал, что того Алекса и того Раха уже нет, что остался вот этот, третий, и что он совсем другой человек. Алекс долго молчал, потом произнёс негромкое «да», лёг на спину и стал смотреть в звёзды, и я не решился спросить, какое небо он там видит.

Стены Соль-Арка показались на седьмой день, ближе к закату, когда дорога поднялась на длинный пологий увал. Я уже проезжал мимо этого города однажды, беглецом, идущим на юг, и тогда столица прошла для меня серой громадой на краю зрения, чужой и ненужной. Теперь я ехал к ней. И в тот самый миг, когда солнце легло на белый известняк верхнего яруса и город загорелся тёплым медовым светом, внутри меня возникло присутствие. Оно пришло без слов и образов, как приходит чужое дыхание за плечом, и я узнал его сразу всем существом. Мать. Лира. Женщина, которую я никогда не видел своими глазами и которую помнило это тело. Она стояла рядом и смотрела на меня, и в этом взгляде было тепло и покой.

Повозка катилась медленно, колёса скрипели, и я долго молчал, глядя на приближающиеся стены.

— У нас на севере, — сказал я наконец, — всё говорят о предках. Что предки видят. Что предки судят. Что предки идут рядом и ждут, когда ты сделаешь глупость. А к вам предки приходили?

Все повернулись ко мне разом, и на лицах было недоумение, будто я спросил о цене на луну.

— Приходил, — сказал Торн, голос его прозвучал совершенно серьёзно. — Дед мой. Там, в завале, когда я с Броком лежал и просил меня бросить. Он мне сказал: ты что же это, Торн, мальчишка ты слабак, что ли, помирать надумал, стыдно мне за тебя. И мне тоже стыдно стало. Дед мой жить любил. Ему темнота, сырость и крысы, а он жить любил. Такое не всякому даётся.

Эйра сначала улыбалась краем губ, потом улыбка сошла, и она опустила голову, разглядывая свои ладони с белыми крапинами старых ожогов.

— Мои гневаются, — сказала она тихо. — Я это чувствую. Гневаются, что я Гряду покинула. Иногда слышу ночью, будто говорят: вернись, род продолжи, мальчика дай. А я ведь их и не знаю вовсе. Ни имён, ни лиц, ни откуда шёл тот корабль. Слышу, а сказать, кто они мне, не могу.

Алекс посмотрел на меня, и во взгляде его было то, чего никто другой в этой повозке разглядеть не мог, потому что из всех живущих только он знал меня по-настоящему. В глазах его стоял странный, почти жадный интерес. О своих предках он не сказал ни слова, и я подумал о Вальдаре, о том, приходит ли к нему старик из Костяного Яра так же, как ко мне сейчас пришла мать чужого мальчика, признавшая меня своим сыном. Алекс отвернулся и стал смотреть на дорогу.

— Ко мне все приходят, — объявил Ульф с полной уверенностью. — И Брик приходит, хоть он мне и не братик. И тётка Гердa, и мужики оплотские, и кузнец с Северных ворот. Все приходят. Все ко мне хотят!

Он захохотал так, что лошади прянули ушами, и мы все невольно подхватили этот смех, даже Алекс усмехнулся уголком рта.

— А ты почему спросил? — сказала Эйра, повернувшись ко мне.

Присутствие всё ещё было со мной, тёплое, спокойное, устроившееся где-то под рёбрами, и я понял, что она рада. Рада встрече и рада тому, что всё идёт так, как идёт.

— Мать моя, — ответил я и положил ладонь на грудь. — Вот здесь. Сейчас. Раньше я о ней только помнил, а сегодня почувствовал по-настоящему.

Эйра улыбнулась мягко и понимающе, но не стала ничего добавлять.

Алекс вздохнул и проговорил, глядя на разгорающиеся впереди огни:

— Соль-Арк. Там, говорят, камень дороже человека, а бумага дороже камня.

Я снова повернулся к городу. Он лежал в излучине трёх рек, огромный, ярусный, поднимаясь от тёмной воды и портовой копоти к белому известняку Короны, где закатное солнце ещё держалось на стенах дворца и на верхушке Башни Часов. Дым тысяч очагов стелился по низинам, из которых торчали крыши и колокольни, а по склону, от воды к вершине, тянулись огни, зажигавшиеся один за другим. Оттуда, через версты вечернего воздуха, донёсся низкий дребезжащий удар, не похожий ни на один колокол, который я слышал в своей жизни, и повторился ещё раз, и ещё, отсчитывая час.

Продолжение здесь: https://author.today/reader/629669/6019802