Караульный придержал перед нами створку, и мы вышли из зала обратно в коридор. Двери за спиной сомкнулись, отсекая полукруг кресел, отполированный базальт и тех шестерых, что остались там сидеть.

Я перевёл дух. Только теперь понял, до чего был натянут нервами всё это время.

Брок шёл рядом, потирал забинтованное предплечье и ухмылялся в усы. Ухмылка эта разъезжалась по закопчёному лицу всё шире, пока он не хмыкнул вслух, коротко и довольно.

— Видал, а? — сказал мужик вполголоса, кивнув назад. — Рожи-то у них какие сделались. Особенно у бабы в шёлковом платье. Сидела прямая, а внутри вся кипела, по глазам видел. — Он покрутил головой. — Они ж теперь смекнули, парень. Смекнули, что грязные свои делишки обделывать станет куда как труднее. Пришёл кто-то, кто будет через плечо заглядывать. Хорошо мы им праздник подпортили.

— Не радуйся раньше времени, — сказал я.

Брок покосился на меня.

— Чего так?

Я сбавил шаг, чтобы отстать от провожатого и не говорить ему в спину.

— То, что мы видели в зале — это одна сторона, верхняя. Они попритихли, покивали, Октавио извинился, Гор поворчал и смирился. — Я потёр шею. — А под этим уже другое пошло. Пока Иль-Примо говорил, каждый из них про себя прикидывал, как всё это обойти. Как жить дальше с оком за спиной, чтоб оно и было, и ничего не видело. У них на такие дела опыта побольше нашего. Годы. Они тут все состарились, переигрывая друг друга.

Брок, пожевав ус, посерьёзнел.

— Оно, пожалуй, и верно, — проворчал он. — Старый лис в норе всегда второй выход держит.

— Вот и я про то. Так что глядеть надо в оба с сегодняшней ночи.

Эйра шла у моего плеча и молчала, но я чувствовал, что молчание это не пустое. Она держала руки сложенными, поглядывала на меня сбоку, и по лицу её было видно, что тревога в ней не улеглась с той минуты, как мы вошли в Цитадель. Я поймал её взгляд, и она не отвела глаз.

— Что? — спросил я тихо.

— Им это не по нраву, Кай, — сказала она так же тихо. — Всем шестерым. Ты стоял к ним лицом, говорил, а я на них смотрела со стороны. Ни один не рад. Кто злится в открытую, кто прячет. — Она помолчала. — А теперь ты для них помеха. И живёшь ты под их крышей, ешь с их стола. Мне от этого неспокойно.

Я слушал и не спорил, потому что она говорила ровно то, что я и сам держал в голове.

— Знаю, — сказал я. — Всё так и есть.

Мы прошли под низкой аркой, и Ульф сзади пригнул голову, чтобы не задеть свод. Пых на его плече тускло рдел, свернувшись в комок, и на дрожь плит под ногами не реагировал — привык.

— Оттого нам сейчас и надо держаться вместе, — Я поглядел на Эйру, потом на охотника. — Тут каждый сам за себя и со своим расчётом. А у нас доверие. Я знаю, что вы меня не продадите, вы знаете, что я вас не брошу. Вот на этом и стоять нужно, пока мы заодно и спину друг другу прикрываем, нас так просто не свалить. Сила не в печати с глазом, а в том, что нам есть на кого опереться.

Брок кивнул.

— Дело говоришь, — сказал он. — У нас на Севере так и жили. Стая держится, пока друг за друга грызётся, а не между собой. Одиночку и волки, и люди в первую очередь жрут. — Он сплюнул бы, будь мы не на полированном камне, я это по лицу увидел, но сдержался. — Я с тобой, парень, и раньше был, и теперь. Что до этих, — он мотнул головой на оставшийся позади зал, — за ними погляжу в оба глаза. Меня не проведёшь, я таких хитрецов на своём веку перевидал.

Я помолчал, прошёл ещё несколько шагов. Потом спросил то, что засело у меня с той минуты, как старик обмолвился, что Брок вернулся с восточного склона живым, а расспросить толком времени не было.

— Что с Торном?

Брок не ответил сразу. Улыбка сошла с его лица, и он потёр повязку на предплечье, глядя себе под ноги.

— Плохо с Торном, — сказал он наконец. — Кисти он лишился правой. — Охотник поднял руку, показал на своё запястье ребром ладони. — Вот тут. Отрубил я ему. Иначе никак было, он бы меня положил, а после и Печать бы дорушил. Одержимый был, не в себе. — Брок помолчал. — Так что кисти нет, парень. И это, считай, всё. Кузнец без правой руки — уже не кузнец. Молот держать нечем.

Слова эти ощутились крайне тяжело.

Эйра застыла на полушаге. Я услышал, как у неё сорвался вдох, и обернулся. Она стояла, прижав пальцы к губам, в глазах у неё было такое, что самому сделалось не по себе. Она наверняка понимала, что это значит, лучше многих. Мы оба доказывали своё право стоять у наковальни руками. И вот у человека этих рук стало вдвое меньше.

— Правой, — повторила она глухо. — Ковать нечем.

— Да уж, — буркнул Брок.

Я перевёл дух. Внутри всё сжалось. Торн был мне не то чтобы другом, мы и знакомы-то были без году неделя, но я знал цену этому пепельноволосому упрямцу. Знал, чего стоит его кувалда и его техника «Давления». Знал, что он спускался в Глотку за кварцем для моей же работы, что через это и попал в лапы Ферро, а после стал куклой Сольфара. И вот итог. Рука.

— А сам он как? — спросил я. — Как держится, где он теперь?

Брок повёл плечом, и в движении проступило уважение.

— В лазарете он, в Цитадели, целители над ним колдуют. — Охотник помолчал, собираясь. — А держится, скажу тебе, крепче, чем я думал. Мы ж из той каверны выбирались часов десять с лишком, по заваленному лазу, ползком. Серой дышали, гора над нами ходуном ходила. — Он потёр висок пальцами. — Так вот поначалу он совсем скис. Всё меня гнал, брось, мол, охотник, оставь, не тащи мертвеца, сам выбирайся. Руки нет, жить незачем, вся песня спета. Я его и уговаривал, и матом крыл, и песни ему пел, чтоб только не давал он себе помереть.

— А потом? — спросил я.

— А потом, — Брок хмыкнул тёпло, — потом переломился в нём стержень. Не знаю уж, с какого места — то ли выдохся отчаиваться, то ли темнота ему своя надоела. Только под конец он уже не то что не просил его бросить, а сам вперёд рвался. Первым к выходу лез, дорогу нащупывал. Говорит, поживу ещё. Хочу, говорит, пожить. — Охотник покачал головой. — Я его такого впервые видал. Будто ему только теперь, без руки, эта жизнь чего-то стоить начала. Раньше-то он на неё плевал с высокой скалы, я по нему помню. Мир ему был сер и скучен. А тут вцепился.

Я слушал и чувствовал, как отпускает что-то в груди хоть немного.

— Значит, не сломался, — сказал я.

— Не сломался, — подтвердил Брок. — Погнулся крепко, а не сломался.

Мы прошли ещё немного молча.

— Как только выпадет минута, — сказал я, — надо будет к нему сходить, поговорить. — Я поглядел на Брока, потом на Эйру. — Он должен остаться с нами. Не оттого, что жалко — жалость тут ни при чем. Оттого, что человек стоящий. И работу ему найдём. Ковать правой не сможет, так голова при нём осталась, и чутьё его никуда не делось. Он камень слышит, породу насквозь видит. Такому и без молота дела хватит.

У Эйры в лице что-то ожило.

— Он умный, Кай. И крепкий, ты сам знаешь. Такого нельзя бросать.

— Вот и я о том, — сказал я.

Брок хмыкнул, покосившись на нас обоих.

— Ну, гляди-ка, — проворчал он без злости. — Не успел я парня из-под горы вытащить, а вы ему уже место у себя нашли. — Он потёр ус. — Оно и ладно. Пепельный своё отработает, коли за него взяться. Он не из тех, кто дармовой хлеб жуёт. — Охотник поддёрнул повязку на предплечье, крякнул. — Ну, а сейчас-то что, Кай? Куда двинем? Ты теперь око, второй после старика, а стоим мы посреди коридора, будто гости заплутавшие. С чего начинать станем?

Я открыл было рот ответить, что первым делом надо разобраться с гвардейцами, из которых собирать отряд, а после уже думать про ядро, про болты и всё остальное.

И тут по коридору к нам подошёл человек — молодой, в тёмном платье помощника, что стоял у стены в Зале и которому старик велел поднять гарнизон. Он шёл быстрым шагом, слегка запыхавшись, и остановился в двух шагах, коротко склонив голову.

— Око, — сказал он. — Прошу простить, что нагоняю. Исполнено по слову Грандмастера. Гвардия оповещена, вольные от постов собраны. — Он перевёл дух. — Вас ждут в Сборном чертоге, при оружейной. Все, кто есть. Дозвольте проводить.

Помощник пошёл впереди, и мы двинулись за ним по коридору, который шел вниз пологими ступенями, потом сворачивал, потом снова тянулся прямо. Плиты под ногами гудели ровно, и я поймал себя на том, что уже привык к этому гулу, перестал его замечать. Стены сменялись стенами, жаровни горели через равные промежутки, и в их белом свете тени наши то вытягивались, то сжимались. Ульф топал позади, пригибаясь под арками, Пых дремал у него на плече. Эйра шла молча, и Брок молчал тоже, только сопел да потирал время от времени забинтованное предплечье.

Дорога заняла минут десять. Цитадель оказалась куда больше, чем виделось снаружи — она уходила в скалу ярусами, коридорами, переходами, и я подумал, что заплутать здесь без провожатого проще простого.

Наконец, помощник остановился перед высокими двустворчатыми дверями, окованными тёмным сплавом, с истёртой полосой у порога, о которую годами шаркали подошвы. Он взялся за скобу и оглянулся на меня, готовый толкнуть створку.

— Погоди, — сказал я.

Он замер, отступил на шаг, склонил голову и отошёл в сторону.

Я повернулся к Броку.

— Слушай. — Я говорил тихо, чтобы не долетало до помощника. — Мне сейчас твоя помощь нужна, как никогда. Ты бойцов чуешь. Кто чего стоит, кто крепче, опытнее, у кого стержень есть, а у кого одна пустота под доспехом. Я в железе разбираюсь, а ты в людях этого сорта. Так что весь свой опыт сейчас доставай. За этой дверью нам почти разом придётся решить, кого мы берём в Калёные.

Брок слушал, набычившись, и уже не ухмылялся. Он потёр ус, помял его между пальцами, и по лицу было видно, что дело он принимает всерьёз. Знал он этот народ, как с ними говорить и как выбирать.

— Дело нешуточное, — проворчал он. — С наскоку человека читать — оно всегда риск. Но погляжу конечно.

— Давай так, — сказал я. — Пройдёмся по всем. С каждым перекинемся словом, хоть парой фраз. Поглядим в глаза, послушаем, как отвечает. Потом отойдём в сторону, и ты мне скажешь, кто тебе приглянулся и почему. Я тебе своё скажу. И уже вместе решим, кого звать.

Охотник кивнул медленно.

— Годится. — Он помолчал, поглядел на дверь, потом снова на меня, и лицо у него сделалось серьёзным еще больше. — Только ты вот что себе заруби наперёд, парень — каким бы глазом ты ни глядел, всего не разглядишь. Народ в большинстве своем тут прикормленный. Они при Цитадели не первый год, у них тут своя жизнь и свои хозяева. И половина из них тебя за главного не примет. Ни тебя, ни меня. Просто потому, что им кто-то другой больше посулил. Или уже кормит. У каждого свой расчёт под шлемом, и в него нам не залезть.

— Понимаю, — сказал я. — Оттого и хочу взять меньше. Пусть будет горстка, да своих. Тех, кто нам подойдёт. Чем брать два десятка непонятно кого, лучше пять человек, за которых поручиться можно.

Брок хмыкнул одобрительно.

— Вот это по-умному. — Он поддёрнул повязку. — А по части выбора ты на меня положись. Есть у меня к этому нюх, за долгие годы нажил. Солдат врать толком не умеет, парень, не обучен. Купец соврёт и глазом не моргнёт, а служивый — нет. У него всё на роже написано, если знаешь, куда смотреть. Кто трус, кто задира, кто верный, кто себе на уме. Это я разберу.

Он поглядел на дверь, прищурился, будто уже прикидывал что-то в уме.

— И вот ещё что. Брать станем с толком, а не абы как. — Он загнул толстый палец. — Нам не гурьба нужна, а кулак нужен. А кулак из чего складывается? Из разного. Один тяжёлый, стену собой заслонит, такого в первый ряд. Другой быстрый, мелькнёт да ужалит, этого в обход пускать. Третий тихий, где надо проскользнёт незаметно, доглядит, донесёт. — Палец за пальцем. — И по Ци тоже глядеть надо. Огневиков наберёшь одних — жару много, а стужу тебе кто организует? Тут смесь нужна. Кто камнем стоит, кто ветром ходит, кто пламенем бьёт. Тогда и выйдет из горстки рука со сжатыми пальцами. Такая и ударить может, и удержать.

Я слушал и понимал, что не зря просил его. Сам бы я до этого дошёл, но дольше и хуже. У Брока за плечами были годы, которые мне ещё копить и копить.

— Хорошо, — сказал я. — На том и решим.

Мы переглянулись, потом я поймал ещё и взгляд Эйры, которая стояла чуть поодаль и слушала. Она мне коротко кивнула, будто говоря, что готова тоже глядеть в оба и подмечать своё. Ульф переступил с ноги на ногу, и Пых на его плече приоткрыл глазок.

Я кивнул помощнику.

Он взялся за скобу обеими руками и толкнул створку.

Дверь отворилась с низким скрипом, и из зала пахнуло тёплым воздухом, кожей, смазкой для металла и людским потом. Мы вошли.

Сборный чертог оказался длинным залом с низким сводом, вырубленным в скале. Стены здесь не полировали, как в верхних покоях — камень оставили грубым, обтёсанным начерно, и от этого место дышало по другому. Вдоль стен тянулись стойки с оружием: короткие копья, глефы, тяжёлые тесаки в ножнах, круглые щиты, повешенные рядами на крючья. В дальнем конце виднелась зарешёченная дверь, ведущая, надо думать, в оружейную, ту, где сейчас возможно держали мои болты. По углам горели простые железные корзины с углём, и от них по низкому потолку гулял красноватый отсвет.

Посреди зала стояли гвардейцы.

Их собрали в неровный строй в две шеренги, десятка три с небольшим, и по одному тому, как они держались, я сразу понял многое. Их подняли не ко времени. Ночь была уже глубокая, за плечами у большинства — то ли смена караула, то ли готовность к бою, который вот-вот мог грянуть с моря. Люди устали. Доспехи на них сидели плотно застегнутые, при оружии — они и вправду ждали, что в любой час ударит набат и придётся идти к стенам или в порт. А вместо набата их согнали в этот зал, и велели ждать невесть чего. И это раздражение висело в воздухе, я его чуял почти телесно.

Форма на них была единая: тёмные стёганые поддоспешники, поверх — чешуйчатые панцири из матового сплава, того самого, что я уже видел на страже у ворот Цитадели. На плечах — наплечники с оттиснутым знаком молота и пламени. Шлемы большинство держали в руках или под мышкой, поэтому лица были открыты, и я мог их разглядеть.

Люди стояли по-разному. Кто-то вытянулся, глядя перед собой, как положено на смотру. Кто-то переминался, кто-то откровенно сутулился от усталости. По рядам шёл тихий шумок, вполголоса — переговаривались, косились на нас и на печать у меня на груди. Весть уже дошла и до них, я это видел по тому, как забегали глаза.

Впереди, у правого края первой шеренги, стоял здоровяк на голову выше прочих, широкий в плечах, с квадратной челюстью и коротко стриженной бородой. Он держал шлем на сгибе локтя и смотрел на меня в упор без всякой приязни — оценивал, взвешивал. По тому, как рядом с ним держались соседи, я понял, что это кто-то из старших, десятник или вроде того. За ним признавали право.

Рядом, чуть позади, приткнулся жилистый парень помоложе, с рыжеватой щетиной и живыми глазами, которые так и стреляли по залу — этот подмечал всё, и меня, и Брока, и то, как встали остальные. В нём была быстрота, я её угадал ещё до разговора, по одному тому, как он держал плечи, готовый сорваться.

Слева, во второй шеренге, стоял смуглый человек с длинным лицом и тяжёлым, будто заспанным взглядом, только взгляд этот был обманчив — я поймал, как он один раз скользнул по мне, и в этом коротком движении было куда больше внимания, чем в его сонной позе. Он держался тише прочих, ни с кем не переговаривался, и стоял так, чтобы видеть весь зал разом.

И ещё одно лицо зацепило меня, с краю — немолодой уже воин с седой прядью и белым шрамом через бровь, который сидел на скамье у стены, вытянув ногу, и глядел на всё происходящее с усталым безразличием человека, который на своём веку перевидал десяток таких вот новых начальников и всех их пережил.

Помощник шагнул вперёд, набрал воздуха и объявил громко, на весь зал, что перед ними Око Грандмастера и его поручитель, и что дальше говорить будет Око.

Шумок стих. Три десятка пар глаз повернулись ко мне, и в них были усталость, недоверие, любопытство, а также недовольство тем, что их подняли ради непонятного дела. Никто не рад здесь стоять. Никто пока не понимал, чего от меня ждать.

Я обвёл их взглядом, не торопясь, дал тишине повисеть.

Брок за плечом чуть повернул голову и выдохнул мне тихо:

— Ну, парень. Вот они, твои соколики. Гляди.