К Волгограду они подошли утром, когда солнце уже не собиралось никого жалеть и сразу работало в полную смену. Волга здесь была другой — широкой, тяжелой, какой-то уже не просто рекой, а большой дорогой, по которой ходит история. Не течет, а именно идет. С достоинством. С памятью.

Яхта мягко вошла к причалу, Игорь Сергеевич привычно отработал швартовку так, будто и не было за плечами ни Каспия, ни Астрахани, ни всех этих наших походных безобразий с рынками, рыбой, шляпами и дынями. У него вообще был редкий дар: смотреть на весь наш веселый бедлам как на временное природное явление. Мол, море терпело и не такое.

Девчонки высыпали на берег первыми. Конечно. Им надо было сразу все увидеть, все обсудить и все почувствовать. Дан сошел следом, огляделся и на секунду притих. Потому что город был другой. Совсем.

Астрахань была южная, живая, торговая, чуть лукавая, с рыбой, жарой и прищуром. А тут все сразу било в грудь иначе. Пространство. Высота. Ширина улиц. Ветер. И что-то еще, чего глазами не увидишь, но мимо не пройдешь. Память.

— Красиво, — тихо сказала Несса, глядя на город так, словно не хотела сказать лишнего.

Она еще не привыкла к этим местам до конца. Для нее все было новым: и Волга, и эти бесконечные пространства, и наша манера говорить о городах не только как о домах, улицах и еде, а еще как о судьбе.

Дан кивнул.

— Красиво, — согласился он. — Только это не просто красиво. Это Волгоград.

Оля посмотрела на Нессу и чуть коснулась ее руки.

— Раньше — Сталинград, — сказала она.

Несса перевела взгляд на них.

— Я знаю название. Но… чувствуется, что вы говорите о нем иначе.

— А как иначе, — хмыкнула Наташа. — Тут не экскурсия. Тут каждая улица с характером.

Они пошли от причала в город, не спеша, без суеты. Идти хотелось именно ногами. Не смотреть из окна, не проскакивать, а прожить. Дан мало говорил первые минуты. Не потому что не было слов. Просто в таких местах сначала молчат.

Потом уже можно.

— Здесь немцев ломали насмерть, — сказал он. — И сами умирали насмерть. Тут ведь вопрос был не только в городе. Тут вопрос был — кто дальше будет жить и как.

Маша, обычно не самая молчаливая в мире девушка, тоже шла тихо, серьезно. Даже рыжина у нее на солнце сегодня не хулиганила, а будто слушала.

— У нас в школе про Сталинград рассказывали, — сказала Лена. — Но одно дело в учебнике, другое — когда идешь здесь.

— В учебнике все ровное, — отозвался Дан. — А на земле всегда чувствуется неровность. Тут людей вбили в историю намертво. Такое место.

Они шли дальше, и Волгоград постепенно раскрывался. Где-то строгий, где-то просторный, где-то совсем простой, человеческий. В нем не было показного южного кокетства. Он не заигрывал. Он просто стоял. Большой, переживший свое, знающий цену и словам, и молчанию.

Несса смотрела очень внимательно. Она вообще умела смотреть. Не туристически, не поверхностно. Дан это в ней любил. Она не изображала интерес — ей и правда было интересно.

— А вы часто так чувствуете города? — спросила она.

— Не все, — ответил Дан. — Некоторые — просто города. Хорошие, плохие, жаркие, вкусные, веселые. А некоторые — как люди после войны. Даже если улыбаются, ты все равно видишь, что у них было.

Несса кивнула и взяла его под руку.

— Теперь я понимаю.

— Ну вот, — сказал Дан. — А то мы тут все бегаем, шутим, едим, купаемся, а иногда полезно и головой пользоваться.

— Иногда? — фыркнула Оля.

— Я бы сказал, очень выборочно, — добавила Наташа.

— Клевета, — спокойно заметил Дан. — Наглая и организованная. Вижу заговор.

— Нас пятеро, — сказала Маша. — Какой еще заговор? Это уже власть.

— Вот именно, — вздохнул он. — Я живу под прекрасным, но тотальным контролем.

Девчонки засмеялись, и напряжение отпустило. Правильно. Нельзя слишком долго стоять на одной ноте, даже если нота великая. Иначе фальшивить начнешь.

Город принял их дальше уже чуть легче — широкими улицами, деревьями, жарой, светом на камне, живыми лицами прохожих. Волгоград не был легкомысленным, но и не требовал вечной скорби. В нем была сила тех, кто выстоял и потом все равно продолжил жить. А это, если честно, самое трудное.

* * *

Как только историческое чувство родины немного улеглось, организм напомнил о своем. Очень внятно.

— Я сейчас кого-нибудь съем, — объявила Маша.

— Начни с хлеба, — сказал Дан. — Людей оставим на вечер.

— Нет, серьезно, — Лена положила ладонь на живот. — После Волги, солнца и прогулок у меня ощущение, что внутри пустой стадион.

— И публика требует зрелищ, — добавила Наташа.

— Публика требует еды, — уточнила Оля.

На этом высоком культурном уровне они и нашли кафе. Не парадное, не пафосное, а хорошее, живое, с прохладой внутри, белыми скатертями, тяжелыми стульями и запахом такой еды, ради которой человек способен пересмотреть свои моральные принципы и заказать лишнее.

Сели шумно, сразу заняли ползала своей компанией, и официантка сначала посмотрела на них с рабочей усталостью, а потом узнала Дана и улыбнулась уже по-настоящему.

— О, так это у нас спортсмены, — сказала она. — Ну тогда вас надо кормить серьезно.

— Нас вообще надо беречь, — ответил Дан. — Но начать можно с кормить.

Меню было, конечно, праздником. Волга рядом, юг еще не ушел, Дон впереди, а город между всем этим знает толк в том, что подать человеку, чтобы он замолчал от счастья.

Заказали уху — густую, прозрачную и пахнущую рекой так, как река мечтала бы пахнуть в лучшей версии себя. Взяли судака, сома, жареную рыбу с хрустящей корочкой, пироги, овощи, зелень, молодой картофель, кувшины с морсом, лепешки, что-то местное мясное в соусе, от которого Дан уже после первого запаха понял: все, сегодня никакой спортивной дисциплины не будет.

— Ты же спортсмен, — с невинным видом заметила Оля, когда он заказал еще и добавку к горячему.

— Именно, — сказал Дан. — Я восстанавливаюсь.

— От чего? — удивилась Несса.

— От недостатка еды в предыдущие двадцать минут.

Уха пришла первой, и разговоры на минуту почти прекратились. Это был правильный знак. Хорошая еда иногда требует уважения в виде молчания.

— Ох, — выдохнула Лена после первой ложки. — Все. Я влюбилась в Волгоград.

— Поздно, — сказал Дан. — Места заняты.

— Не в тебя, успокойся, — отрезала она. — В суп.

— Предательство прямо у меня на глазах.

Наташа попробовала сома и закрыла глаза.

— Нет, ну это уже незаконно. Так вкусно нельзя.

— Можно, — возразила Маша. — Но редко. Чтобы люди ценили.

Несса ела аккуратно, с интересом пробуя все понемногу, и каждый раз чуть улыбалась, когда находила что-то новое.

— У вас еда вообще очень… настоящая, — сказала она.

— Это потому что мы страна большая, — серьезно ответил Дан. — Нам нельзя питаться скучно. Развалимся.

— А так держитесь на ухе? — спросила она.

— На ухе, любви и хорошей полузащите, — сказал он. — Это основы государственности.

Официантка смеялась уже открыто, подавая следующее блюдо. Люди за соседними столами тоже косились с интересом. Дан к такому привык. Его узнавали. Иногда сразу, иногда через минуту. В больших городах это было особенно забавно: сначала человек ест, пьет, живет своей жизнью, потом поднимает глаза — и начинается.

Но пока их не трогали. И хорошо. Потому что еда была из тех, которые надо прожить с чувством.

Судак был нежный, плотный, со вкусом чистой воды и правильного огня. Мясо — сочное, пряное, без грубости. Овощи пахли так, будто только что спорили с солнцем, кто ярче. Лепешки исчезали с такой скоростью, что Дан начал подозревать внутреннюю диверсию со стороны собственного цветника.

— Вы чего так налегли? — спросил он.

— Потому что вкусно, — ответила Маша с набитым ртом и совершенно без угрызений совести.

— Потому что ты заказываешь хорошо, — сказала Оля.

— Потому что надо набраться сил, — добавила Наташа. — А с тобой иначе нельзя.

— Это да, — кивнула Лена. — У тебя отдых такой, что потом нужен еще один отдых.

— Зависть, — заключил Дан. — Тяжелое чувство.

После еды стало хорошо. Не лениво, а именно хорошо. Будто внутри стало мирно. Они сидели, пили морс, перебрасывались фразами, смеялись. За окнами стоял Волгоград, жаркий, большой, с памятью и силой, а у них внутри было это редкое ощущение — путь идет правильно.

И тут Дан, как это с ним бывало, внезапно хлопнул ладонью по столу.

— Точно.

— Что точно? — насторожилась Оля. Она уже знала: когда он так говорит, спокойствие заканчивается.

— Молодежка.

— Какая молодежка? — спросила Несса.

— Наша, — Дан уже оживился по-настоящему. — Сборная. Они же здесь сейчас.

— И что это значит? — лукаво уточнила Наташа.

— Это значит, — ответил он, поднимаясь, — что я ненадолго исчезну в гости к людям, которые, возможно, еще не знают, как им сегодня повезет.

— Ой, началось, — сказала Маша.

— Мы с тобой? — спросила Лена.

— Конечно. Куда я без моей группы поддержки и морального разложения?

— Разложения? — переспросила Оля.

— Ну да, — серьезно сказал Дан. — Я же приличный парень. А вы мне мешаете сохранять дисциплину.

— И слава богу, — сказала Наташа.

* * *

На базу молодежной сборной Дан примчался уже в таком состоянии, когда у человека даже походка начинает играть быстрее. Футбол он любил всегда, но футбол живой, молодой, злой, быстрый — особенно. А тут еще свои. Почти свои. Ребята, с которыми пересекался, которых знал, за которыми следил, кого уважал и кого уже мысленно примерял к большой сборной.

Там как раз шла двусторонка.

Поле дрожало от скорости. Не в буквальном смысле, конечно, хотя кто его знает. Когда много таланта собирают в одном месте, пространство начинает вести себя уважительно.

Калитвинцев управлял мячом так, будто не пасовал, а вел переговоры. Корнеев читал ритм и раздавал его другим. Канчельскис разрывал фланг, словно ему кто-то лично задолжал. Лемиш, зараза, был весь в своем стиле — резкий, нервный, ироничный даже в беге, будто и мяч обманывал не только корпусом, но и характером. Кадыров уже успел с кем-то сцепиться из-за единоборства, хотя это была всего лишь двусторонка, а не финал мира. Касумов впереди цеплялся за воздух так, что воздух начинал проигрывать верх.

Тренеры сперва не поверили своим глазам, когда Дан появился у бровки. Потом, конечно, началась суета, смех, рукопожатия, выкрики.

— Латин! Ты откуда свалился⁈

— С Волги, — ответил Дан. — По воде пришел, как добрый знак и угроза обороне.

Кто-то из ребят заорал:

— Дайте ему форму! Пусть не умничает на бровке!

— Да он и без формы забьет, — отозвался Лемиш.

— В этом и трагедия, — вздохнул Дан.

Форму ему действительно нашли быстро. Пока переодевался, успел обменяться парой фраз с тренером, коротко, по делу. Тот посмотрел на него внимательно, потом усмехнулся:

— Минут двадцать дашь?

— Если не сломаю вам систему мира.

— Попробуй.

Дан вышел в команду, где как раз не хватало человека в атакующей тройке. И с первых касаний стало ясно: сейчас начнется красивое безобразие.

Одно дело — талантливые ребята. Другое — талантливые ребята, которым на поле вдруг добавили дирижера, способного играть в их темпе, но видеть на полсекунды дальше. А полсекунды в футболе — это иногда разница между мыслью и голом.

Первый мяч Дан получил между линиями, спиной к воротам. Никифоров тут же сел на него плотно, по-мужски, без сантиментов. Дан качнул корпусом, отпустил мяч пяткой в полкорпуса, развернулся в другую сторону и уже увидел, как Канчельскис рванул в свободную зону. Передача ушла в касание. Простая, но такая, от которой защита сначала злится, а потом начинает оглядываться.

— О-о-о! — понеслось с бровки.

Следом Дан сместился левее, стянул двоих, вернул мяч под удар Калитвинцеву. Тот приложился так, что вратарь Кутепов спас уже на инстинкте. Угловой.

— Нормально приехал, — буркнул кто-то из защитников. — Жить скучно было?

— А вам? — добродушно спросил Дан.

Игра пошла еще быстрее. Молодежка и так была бешеная по темпу, а теперь обе стороны вдруг будто обиделись, что кто-то здесь решил блистать без приглашения.

Лужный справа летал как поезд без тормозов. Онопко с Цхададзе рубились в центре так, будто строили новую стену. Корнеев и Мостовой искали тонкие решения. Юран постоянно нырял в зоны, Саленко ждал своего укуса. Все двигалось, все жило, все крутилось на хорошем футбольном токе.

Дан получал от этого удовольствие почти физическое. Вот оно, будущее. Не на бумаге, не в списках, не в газетных восторгах. Вот оно — бегает, орет, подсказывает, ошибается, исправляет, рискует. Молодое, голодное, злое. Очень талантливое.

Гол пришел красиво.

Кадыров выгрыз мяч в центре — с характером, с треском по нервам соперника. Отдал на Корнеева. Тот мгновенно перевел правее, на Канчельскиса. Фланг растянул оборону. Дан в этот момент не дернулся сразу вперед, а наоборот — чуть задержался, будто выпал из эпизода. На это и клюнули. Защитник на мгновение потерял его из прямого контроля. Этого хватило.

Подача пошла не в лоб, а чуть назад, под линию вратарской. Дан вылетел туда из слепой зоны, опередил всех на полшага и в падении, почти полубоком, срезал мяч головой в дальний угол.

Сетка дернулась. Кутепов только рукой махнул с досадой.

— Ну конечно, — сказал он. — Я даже соскучиться не успел.

Смех, свист, выкрики, аплодисменты. Дан поднялся, пожал руку Канчельскису, потом Кадырову, потом Корнееву.

— Хорошо, — сказал он просто.

— Сам вижу, — ответил Кадыров. — Еще давай.

И он дал.

Еще несколько минут Дан крутил игру, успел тонко вывести Лемиша почти один на один, словил ответную шпильку от Никифорова, пару раз получил по ногам вполне по-дружески, то есть крепко, и в итоге покидал поле под общий гул — довольный, разогретый и почти счастливый.

Вот за это футбол и любят. За живой ток. За то, что даже тренировочная двусторонка может ощущаться как обещание большой эпохи.

После игры его облепили сразу — свои, знакомые, журналисты, кто-то из местных телевизионщиков, кто-то из спортивных газет. Слух о том, что Латин внезапно приехал к молодежке и успел забить, разнесся быстро. Такие новости у нас летали лучше голубей.

Первый вопрос был про гол. Второй — про ребят. Третий уже, конечно, про отъезд.

— Даниил, вы уезжаете в Европу. Уезжают и другие. Многие переживают: кто останется? Что дальше будет с нашим футболом?

Вокруг сразу стало чуть тише. Вопрос был неслучайный. И правильный, если честно. Его сейчас многие носили в голове, даже если не все умели задать без надрыва.

Дан вытер лицо полотенцем, чуть подумал и ответил спокойно, без позы. Потому что тут поза была не нужна.

— Останется молодежь, — сказал он. — Вот она. Прямо перед вами. Вместо нас? Нет, не вместо. После нас. И, если все сделать по уму, она будет сильнее нас.

Журналисты задвигались ближе.

— В смысле — сильнее?

— В самом прямом. Каждое следующее поколение должно быть сильнее предыдущего. Иначе мы зря все это затеяли. Надо не цепляться за свои места, а освобождать дорогу вовремя и помогать. Давать шанс, доверие, уровень, ответственность. Не упустить их. Вот это главное.

Он махнул рукой в сторону поля, где ребята еще не успели остыть и продолжали переговариваться, смеяться, спорить.

— Посмотрите, кто здесь. Кутепов. Никифоров. Онопко. Лужный. Асадов. Кадыров. Лемиш. Калитвинцев. Канчельскис. Саленко. Юран. Касумов. И это я еще не всех назвал. Их много. Очень много. Таланта столько, что проблема не найти, а выбрать. Главное — не потерять этот шанс.

— И вы уверены, что не потеряем? — спросили его.

Дан улыбнулся. Не нагло. Уверенно.

— Не потеряем. Если не начнем мешать тем, кто умеет играть. Если будем учить, а не душить. Если дадим им выходить и ошибаться. Если не испугаемся их молодости. И если будем помнить, ради чего играем. Тогда все будет. И большая сборная тоже. Лучшая команда мира должна оставаться лучшей командой мира.

— Вы сказали — большая сборная? Какая именно?

Он посмотрел прямо в камеры.

— Сборная России, — сказал он. — Какая же еще?

Вот после этого уже пошло дальше — блокноты, взгляды, быстрые перешептывания. Такие фразы летят далеко. Иногда дальше, чем хороший диагональный пас.

Но Дан не играл на эффект. Он и правда так думал.

Потом они еще посмеялись с ребятами, похлопали друг друга по плечам, обменялись обещаниями пересечься уже в сборной, в чемпионате, в жизни. Касумов, Кадыров, Лемиш и Асалов в итоге вообще увязались с ним в город.

— Все, — сказал Дан. — Бедные мои девчонки. Сейчас у них будет расширенный состав бедствия.

— А чего, — пожал плечами Лемиш. — Пять парней, пять девчонок. Красиво.

— Ты не понимаешь, — вздохнул Дан. — Это не «красиво». Это «опасно».

* * *

Когда пятеро парней присоединились к пятерым девушкам, Волгоград сразу стал слышать их компанию издалека. И это было правильно. Такая орава не должна передвигаться тихо. Это уже не прогулка, это маленькое стихийное шествие радости.

Касумов был спокоен, как всегда, и именно поэтому опасен: он редко шутил, но если уж говорил, попадал точно. Кадыров горел даже в мирной обстановке, как будто кто-то внутри него постоянно подкидывал дрова. Лемиш мгновенно освоился и через пять минут уже спорил с Наташей так, будто они знакомы сто лет. Асалов оказался в хорошем настроении и сразу нашел общий язык с Машей, что само по себе было достижением: с Машей общий язык находился либо сразу, либо через пожар.

— Ну что, — сказал Дан, глядя на эту процессию. — Если нас сейчас увидит какой-нибудь бдительный гражданин, он решит, что в городе начался фестиваль.

— А что, нет? — спросила Маша.

— С тобой каждый день фестиваль, — ответил он.

Они гуляли легко, с удовольствием, без цели быстрее дойти. Волгоград раскрывался теперь уже не как памятник, а как живой город. Магазины, трамваи, люди, разговоры, жара, набережная, смех, запахи хлеба и пыли, свет на стеклах. Где-то хотелось остановиться и просто смотреть. Где-то — идти дальше.

Рынок нашелся сам. Такие места вообще не ищут — они втягивают.

— Ну все, — сказал Дан. — Я пропал.

— Это еще почему? — спросила Оля.

— Потому что вы сейчас начнете покупать.

— Конечно начнем, — удивилась Лена. — А зачем еще люди ходят на рынок?

Рынок был настоящий. С живым гулом, с продавцами, у которых каждый товар — лучший на свете, с горами овощей, с зеленью, с рыбой, с фруктами, с арбузами и, главное, с дынями. Вот на дынях компания и споткнулась душой.

Они лежали золотистыми грудами, теплые от солнца, пахли так, что даже человек без воображения сразу представлял себе счастье.

— Все, — сказала Маша. — Берем.

— Сколько? — спросил Дан, уже обреченно.

— Много, — ответили сразу несколько голосов.

— Это очень неточная единица измерения.

— А ты не умничай, — сказала Наташа. — Ты сильный, ты и понесешь.

— Прекрасно. То есть моя функция в отношениях окончательно ясна.

— Нет, — сказала Несса мягко. — Еще ты целуешься.

— Вот. Спасибо. Хоть кто-то видит во мне человека, а не грузовой транспорт.

Продавец дынь, услышав это, так расхохотался, что сам скинул им цену.

Выбирали долго, с азартом. Кадыров уверял, что только он умеет правильно стучать по дыне и слышать музыку зрелости. Лемиш заявлял, что Кадыров просто изображает сельскохозяйственного мага. Касумов молча взял одну, понюхал, кивнул — и продавец почему-то сразу признал его авторитет.

Купили дынь, помидоров, зелени, чего-то к ужину, чего-то к завтраку, и опять оказалось, что путешествие по воде чудесным образом превращается в кочевую экспедицию с продовольственным уклоном.

— Мы же в Европу идем, — сказал Дан, глядя на багаж.

— Вот и идем подготовленными, — спокойно ответила Оля.

— Нас там что, не кормят? — спросил он.

— Нас — не знаю, — сказала Наташа. — А тебя точно нет. Ты ешь как звено комбайнов.

Друзья ржали. Девчонки тоже. И Дан, конечно, тоже. Потому что все было правдой. Обидной, но вкусной.

* * *

А потом, как и положено нормальным людям летом у большой реки, их опять унесло к воде.

Пляж был широкий, теплый, с мягким песком и той особой волжской светлотой, которая не морская и не речная в чистом виде, а своя. Здесь не было бакинской соленой бесшабашности, не было островной оторванности, не было астраханской смешанной влаги с рыбным прищуром. Здесь была большая река и большой воздух.

Они разбрелись, скинули лишнее, устроились, кинули рядом дыньки, как законную часть пляжной экипировки, и почти сразу полезли купаться.

Вода была теплая, но не ватная. Живая. Дан зашел по пояс, потом нырнул, вынырнул дальше, провел ладонью по лицу и на секунду прикрыл глаза. Хорошо. Очень.

Когда он обернулся, пятеро его красавиц уже шли в воду, и тут, если честно, даже великому футболу пришлось подвинуться в списке прекрасного. Они были все разные — и этим сводили с ума еще сильнее. Оля — светлая, спокойная, ладная. Лена — гибкая, точная, с гимнастической легкостью в каждом движении. Наташа — темная, насмешливая, с хитринкой в глазах. Маша — рыжий огонь, короткий фитиль и вечное обещание взрыва. Несса — светлая, нежная, тонкая, с этой своей французской мягкостью, которую жизнь рядом с ним уже научила и смеяться, и не смущаться лишний раз.

— Чего уставился? — крикнула Наташа.

— Любуюсь, — честно ответил Дан.

— И как успехи? — спросила Маша.

— Выдающиеся. Но объект исследования мешает сохранять научную трезвость.

— Бедный, — вздохнула Оля.

— Не то слово.

Они плескались, смеялись, тонули понарошку, спасали друг друга, ныряли, подплывали, цеплялись за плечи, дразнили, уходили на глубину, возвращались. Потом выбрались на берег, разрезали дыню, и сок пошел по пальцам, по смеху, по жаркому воздуху.

— Вот это жизнь, — сказал Касумов, вытягиваясь на песке.

— В Баку сейчас тоже хорошо, — тихо заметил Дан.

— Скучаешь? — спросила Несса.

Он посмотрел на Волгу, потом на своих.

— По городу — да. По людям — тоже. Но я не из тех, кто любит только то место, где родился. Я люблю и то, куда иду. Иначе какой смысл идти?

Оля положила голову ему на плечо. Маша ткнула пальцем в дыню и заявила, что философия философией, а если кто сейчас не передаст ей еще кусок, она перейдет к насилию. И момент снова стал простым, земным, счастливым.

Вечером, уже на яхте, когда Волгоград начал уходить в закат и в огни, Дан еще раз подумал, что день получился сильный. Город памяти. Хорошая еда. Молодежка. Разговор о будущем. Смех друзей. Пляж. Девчонки. Волга.

В принципе, если так жить дальше, можно и в Европу не торопиться.

Но торопиться все равно придется.