От Батуми мы отошли уже к вечеру, когда берег начал не то чтобы темнеть, а как-то мягко уходить в себя. Южные города вообще так умеют. Днем они шумные, пестрые, будто каждый второй торопится жить сразу за троих, а к вечеру сбрасывают с себя лишнее и становятся настоящими. Вот и Батуми остался у нас за кормой не как порт с причалом, рынком и таксистами, а как теплый, чуть влажный воздух, запах жареного мяса, камень на набережной, загорелые лица и поле, на котором мы с местными погоняли мяч так, будто знакомы сто лет.

Дан стоял у борта и смотрел, как берег тянется вдоль моря темной лентой. Где-то там, за домами, уже жили своей жизнью улицы, рынки, дворы, чужие разговоры на балконах, музыка из открытых окон. А у нас началась другая часть дороги. Та, ради которой все это путешествие и затевалось. Не просто пройтись по маршруту, не просто покрасоваться на яхте, не просто прокатить девчонок по морям, хотя и это, чего уж, тоже дело достойное. Нет. Мы уходили из своей страны. Временно, конечно. Но все равно — это был рубеж.

Такие вещи чувствуешь почти кожей. Иногда еще до того, как они происходят.

— Опять задумался, — тихо сказала Оля, подходя сбоку.

Обернулся, притянул ее к себе за талию. Она, как всегда, подошла без суеты, спокойно, будто знала, что именно сейчас мне нужна будет эта простая человеческая близость. И ведь знала. Они вообще меня читали слишком хорошо. Иногда даже обидно. Я еще только собираюсь что-то скрыть, а мои красавицы уже переглянулись и все поняли. Заговор против одного талантливого, но беззащитного гения.

— А я всегда думаю, — сказал Дан. — Просто иногда это заметно.

— Это когда у тебя лицо становится как у полководца перед картой Европы?

— Нет. Это когда я думаю о прекрасном.

— О ком именно? — сразу оживилась Наташка сзади.

Вот и все. Тишина закончилась. Пять секунд продержалась, уже достижение.

Снова обернулся. Все мои были здесь: Оля, Лена, Наташа, Маша и Несса. Несса, правда, еще не до конца привыкла к нашему темпу речевого боя, но уже вполне уверенно ориентировалась в интонациях, взглядах и опасных местах. И самое главное — научилась не теряться, когда на нее разом летит четыре женских реплики и одна моя, причем все по делу и все с подвохом.

— О море, конечно, — совершенно честно ответил. — Но море сегодня подозрительно похоже на вас. Красивое, опасное и требует правильного обращения.

Маша фыркнула:

— Слышали? Выкрутился.

— Не выкрутился, а красиво спасся, — поправила Лена.

— Это тоже футбольный навык, — заметил Дан. — Умение уходить из-под давления в ограниченном пространстве.

— Особенно когда соперник в юбке, — поддела Наташа.

— Вот именно. Самый сложный вид прессинга.

Они засмеялись, и стало совсем хорошо. Такие моменты любишь едва ли не больше победных матчей. Нет, победы — это святое. Но победа длится день, два, неделю. А вот это ощущение, что рядом твои люди, что вам никуда не надо притворяться, что можно просто стоять на палубе, слушать море и обмениваться легкими репликами, — это уже почти дом. Даже если дом сейчас идет двадцать пять узлов вдоль чужого берега.

И снова поднял взгляд к горизонту и почти сразу увидел серую точку. Потом вторую. Потом, когда солнце село ниже, они проявились отчетливее.

Сторожевики.

Ну конечно.

Игорь Сергеевич, наш капитан, стоял в верхней рубке, чуть повернув голову, словно и не смотрел туда вовсе. Но я-то понимал. Морской волк он был настоящий, а не подарочный. Видел все, что надо, и заранее.

Поднялся к нему.

— Наши друзья? — спросил, кивнув в сторону горизонта.

Он усмехнулся одними уголками рта.

— А у вас, Даниил, других и не бывает.

— Сопровождают?

— Скажем так… море большое, но хорошие люди иногда идут рядом.

— Чтобы плохие не подошли?

— И это тоже.

Дан хмыкнул. Государство не спало. И ладно. Пока не мешают, пусть сопровождают хоть эскадрой. Я вообще уже привык, что вокруг меня всегда есть второй слой реальности. Официальный — футбол, поездки, контракты, интервью. И неофициальный — люди, которые вроде бы просто рядом, суда, которые вроде бы случайно идут тем же курсом, двери, которые открываются чуть легче, чем должны, и проблемы, которые почему-то рассасываются еще до того, как успеют стать проблемами.

Сильная страна — это не только парады и гимны. Это еще и когда тебе дают делать свое дело и прикрывают спину так, чтобы ты не спотыкался о дурь мира.

Спустился обратно и хлопнул ладонями.

— Так, хозяйки моря и будущие покорительницы Европы, кто хочет помочь великому мастеру южного мангала?

— Ты же футболист, — заметила Маша.

— Я универсал, — сказал Дан. — Меня вообще жизнь готовила ко всему. В том числе к стратегически важному шашлыку на международном маршруте.

На самом деле уже давно прикидывал, как все сделать. На рынке в Батуми я взял отличную баранину, с жирком, как надо, не сухую, не пустую, а правильную. Курдюк тоже был. Помидоры, огурцы, зелень, сыр, арбузы — все это уже лежало в наших запасах, обещая вечер не просто приличный, а почти торжественный. А раз мы выходим на Стамбул, то и ужин нужен такой, чтобы запомнился. Не потому что последний на родной воде, нет. Последнее я не люблю. Сразу в этом слове какая-то похоронная интонация. А у нас ничего не кончается, у нас продолжается. Просто одна глава уходит в закат, а следующая уже поднимается из-за линии моря.

И вот уже мясо вынес на корму, где было удобнее возиться. Лена сразу засучила рукава.

— Командуй.

— Это опасное предложение, — сказал снова. — Я могу привыкнуть.

— Не бойся, — отозвалась Наташа. — Мы тебя быстро испортим обратно.

— Поздно, — заметила Оля. — Он уже безнадежен.

Несса смотрела с любопытством. Ей все это было немного в новинку — не сам шашлык, конечно, а вот именно наш способ собирать из обычного ужина маленький семейный праздник с подколами, толкотней плечами и постоянным ощущением, что все свои и всем хорошо. И тут же нарезал мясо крупными кусками, не мельчил. Шашлык не любит суеты и жадности. Если уж жарить, то жарить по-человечески. Лук полетел кольцами, соль, перец, немного сухих трав, чуть кислоты — без фанатизма, чтобы не забить вкус. Курдючный жир я тоже пустил в дело, отдельными ломтиками между кусками — пусть потом жар и дым сделают свою черную, ароматную магию.

— Пахнет уже так, будто все готово, — сказала Маша, наклоняясь ближе.

— Это потому, что у тебя душа правильная, — ответил. — Она заранее чувствует хорошие вещи.

— А если я сейчас украду кусочек?

— Тогда я тебя поймаю и заставлю резать зелень.

— Ужас какой.

— Вот именно. Поэтому стой смирно и любуйся мастером.

Наташка прыснула.

— Сам себя не похвалишь…

— Меня и так хвалят, — сказал Дан. — Но я люблю надежность.

Они крутились рядом, то помогая, то мешая, то споря из-за ножа, доски, миски, салфеток и еще бог знает чего. На самом деле это и была лучшая помощь. Когда вокруг жизнь, смех, голоса, тонкие руки, волосы, запах моря и продуктов — все получается вкуснее. Даже если с практической точки зрения одному было бы быстрее.

И вот уже оставил мясо доходить в маринаде на пару часов и поднялся вперед, на нос. Яхта шла ровно, мощно, без дерганья. Волна была не злой, а рабочей, длинной. Черное море сегодня вообще вело себя прилично, словно тоже понимало, что у нас переход серьезный. С берега тянуло уже не городом, а чем-то более диким — влажной зеленью, камнем, дальними склонами. Кавказ отступал медленно и с достоинством. Как сильный соперник, который не разваливается даже после финального свистка.

Уселся на на скамью, вытянул ноги. Рядом почти сразу устроилась Несса. Тихо, без лишних слов. Она иногда так делала — просто садилась рядом и молчала. И в этом молчании было больше нежности, чем в длинных речах.

— Ты грустишь? — спросила она негромко, подбирая слова по-русски.

— Нет, — ответил Дан. — Я запоминаю.

Она кивнула, поняла.

— Это важно?

— Очень. Потом, когда начнется другая жизнь, вот такие вечера вспоминаются лучше всего. Не трибуны, не вспышки, не газетные заголовки. А как море пахло, как берег уходил, кто рядом сидел.

Несса улыбнулась и положила голову мне на плечо.

— Тогда я тоже буду помнить.

— Обязана, — согласился. — А то я потом проверю.

— Строгий.

— Невыносимо.

Солнце сползало ниже, расплавляясь в воде. Берег уже стал темнее, рельефнее, а вдали все еще тянулись те самые серые силуэты. Ну и пусть. Пусть идут. Мне от этого даже спокойнее. Если кто-то решил, что лучший футболист мира, пять красивых девушек и государственная яхта могут спокойно ехать через полмира без пригляда, то это не романтик, а дурак.

Когда пришло время, Дан вернулся к мангалу. На яхте это дело требовало аккуратности, но у нас все было продумано. Место выбрали так, чтобы и ветер работал правильно, и искры не летели куда не надо. Моторист, тот самый молодой и слишком умный для своей простоватой маски парень, помог поставить все надежно и только сказал:

— Даниил, если что, водой подхвачу.

— Если что, я тебя сам на шампур посажу, — ответил с ухмылкой. — Но за заботу спасибо.

— Вот и помогай после этого людям, — вздохнул он с таким видом, что девчонки расхохотались.

Угли доходили медленно, как и положено. Настоящий жар не любит спешки. Дан проверял ладонью расстояние, смотрел, как уголь становится белесым по краям, как внутри тлеет правильная злая краснота. Потом начал насаживать мясо. Кусок, кусок, прослойка жира, снова мясо. Шампуры выстроились как маленький боевой расчет.

— Ого, — сказал капитан, подходя ближе. — Вы, я смотрю, не только по мячу.

— Игорь Сергеевич, я человек широкого профиля.

— Это я уже заметил.

— Вы лучше потом оцените. А то теория без практики — вещь пустая.

Он кивнул:

— Это вы и в футболе так думаете?

— Только так.

И вот тут началось то, ради чего вообще разводят огонь. Первый ряд шампуров лег на мангал, и почти сразу поднялся тот самый звук — тихое, злое шипение жира, который капает на жар. Потом пошел дым, густой, ароматный, правильный. Не просто запах мяса, нет. Запах дороги, лета, мужского ремесла, хорошего вечера и обещания, что сейчас всем станет очень хорошо.

Дан поворачивал шампуры быстро, не давая им застывать. Тут главное не упустить момент. Шашлык — он как атака. Если проворонил полсекунды, потом уже догоняй ситуацию, а это всегда хуже. Надо чувствовать. Когда жар усилился, я чуть сбрызнул мясо водой, где было немного вина и специй. Пар взлетел сразу, окутал меня, мангал, корму, и девчонки дружно ахнули.

— Дан, это издевательство, — простонала Маша. — Нельзя так пахнуть едой на голодных женщин.

— Можно, — сказал Дан. — Но это уголовно наказуемая нежность.

— Слышали? Он сам признался.

— Запишите в протокол, — добавила Наташа.

А они тем временем действительно хозяйничали на корме, рядом. Накрыли стол — да так, что любой ресторан удавился бы от зависти. На белой скатерти уже лежали горы зелени, блестели свежие помидоры, хрустели огурцы, ломтями краснел арбуз, светлел сыр, пахли травы. Оля аккуратно расставляла тарелки, Лена поправляла ножи и вилки, будто проводила предматчевую организацию, Наташа уже что-то тихо комментировала Маше, а та периодически пыталась то ли помогать, то ли красть сыр. Несса подхватывала за ними, быстро учась на лету.

И снова поймал себя на очень простой мысли: вот так и выглядит счастье, если не выдумывать лишнего. Не абстрактно, не книжно, не в виде громких формул. А когда ты стоишь у мангала на корме яхты, уходящей к Стамбулу, а рядом любимые люди накрывают стол, и море вокруг, и жизнь идет точно туда, куда ты ее и толкаешь.

Первые шампуры были готовы.Снял мясо в большую кастрюлю, пересыпал луком, накрыл, чтобы дошло в собственном жаре и соке. Следом пошла вторая партия, потом третья. Работы хватало, но это была приятная работа — ритмичная, понятная. Перевернуть, поддуть, чуть отвести от жара, снова вернуть, посмотреть на цвет, на корочку, на сок. На поле все примерно так же. Только там вместо углей — пространство, вместо мяса — эпизоды, а вместо шампуров — люди, которых нужно вовремя поставить в нужную точку.

Когда Дан наконец принес кастрюлю к столу, разговоры на секунду стихли. И это был лучший комплимент. Потому что аромат оттуда шел такой, что слова временно проиграли.

— Я официально люблю тебя еще больше, — сказала Маша.

— Поздно, — ответил со смехом, ставя кастрюлю. — Назад не принимаю.

— Какой ты жестокий.

— Это не жестокость. Это стабильность состава.

Капитан и моторист тоже присоединились. Специально их позвал. Не люблю, когда люди рядом работают, а праздник будто не для них. Тем более в море команда одна, хочешь ты того или нет. Тут не бывает совсем посторонних.

Яхту на время притормозили, почти застопорили ход. Не совсем, конечно, но так, чтобы можно было спокойно поесть без лишней качки и суеты. Море дышало вокруг спокойно, вечер густел, а берег шел где-то сбоку, уже более темный, почти ночной.

И полетело.

По-другому и не скажешь. Хороший шашлык вообще располагает к честности. Люди перестают делать вид, что им ничего не надо, и начинают жить нормально. Хлеб, мясо, зелень, сыр, арбуз, разговоры, смешки, короткие тосты без официоза. Даже Игорь Сергеевич расслабился и стал похож не на человека, способного одним взглядом остановить панику в порту, а просто на нормального мужика, которому вкусно и хорошо.

— Ну что, — сказал Дан, поднимая стакан. — За путь.

— За путь, — отозвались все.

— И за то, чтобы он был наш.

— Это обязательно, — кивнул капитан.

Мы ели долго, не торопясь, но и без аристократической тягомотины. Шашлык удался на славу. Сочный, мягкий, с тем самым дымом, который не перебивает, а подчеркивает. Курдюк сделал свое дело, лук тоже. Помидоры были такие, что их можно было есть молча и уважительно. Сыр оказался плотным, солоноватым, как раз под мясо. Арбуз вообще зашел как отдельная религия.

— И все-таки, — сказала Лена, — в каждом городе арбуз нужно сравнивать отдельно.

— Конечно, — ответил. — Это большая наука. Сложнее международной экономики.

— И какой сейчас счет? — поинтересовалась Наташа.

— Баку силен. Астрахань мощна. Волгоград держится. Сухуми красив. Батуми опасно хорош.

— Опасно хорош? — переспросила Оля, улыбаясь.

— Да. Потому что если после такого арбуза еще и шашлык, то человек перестает быть осторожным и начинает любить жизнь без оглядки.

— Ты и так ее любишь без оглядки, — тихо сказала она.

— Ну так я и человек опытный.

Потом, когда наелись уже все, причем по-честному, с запасом, разговоры растеклись, как теплый мед. Никто никуда не спешил. Девчонки почти расселись вплотную друг к другу и ко мне, кто на диванчик, кто на подушки, кто прямо боком, поджав ноги. А Дан вообще оказался окружен и частично присвоен. Впрочем, не возражал. В такой осаде сдаваться приятно.

Ночь входила в море медленно. Сначала ушло золото, потом розовое, потом все стало синим, а затем темным, но живым. Вдали мелькали огни берега. Иногда проходили чайки, уже ленивые, вечерние. А чуть позже появились дельфины. Сначала один всплеск, потом второй, потом темные спины рядом с яхтой, будто они решили проверить, кто тут такой умный плывет к Босфору с мангалом и девчонками.

— Смотрите! — вскрикнула Несса, и в ее голосе было столько детского восторга, что невольно улыбнулся.

Дельфины шли недолго, но красиво. Ломали воду легко, без усилия, как хорошие форварды входят в свободную зону — точно, вовремя, без лишнего движения.

— Вот кому не нужен тренер по физике, — пробормотал я.

— А ты бы и их потренировал, — сказала Маша.

— Если попросят, подумаю.

— Он не исправим, — вздохнула Наташа.

— Исправленный я вам не нужен, — сказал я.

— Вообще нет, — мгновенно отозвалась Оля.

Это было сказано просто, без театра, но так тепло, что у меня внутри что-то мягко сжалось. Вот за такие вещи и держатся люди. Не за громкие слова, а за спокойную уверенность в голосе близкого человека.

Дан откинулся спиной, чувствуя, как ко мне прижимаются с двух сторон, как чьи-то волосы щекочут шею, как кто-то лениво водит пальцами по моей ладони. Море шло рядом и под нами, яхта двигалась уже снова полным рабочим ходом, команда была на постах, двигатель ровно гудел, а весь мир на этот час сузился до темной воды, звездного неба и круга своих.

Наверное, именно в такие минуты и приходит настоящая тишина внутри. Не пустота, нет. А когда все на месте. Когда не надо никому ничего доказывать. Ты уже идешь. Уже сделал выбор. Уже взял своих с собой. И дальше остается только не врать себе и не отпускать штурвал судьбы, даже если физически его держит капитан.

Посмотрел назад, туда, где в темноте исчезал наш берег. Не видно уже было ничего определенного, только ночь, только даль. Но я все равно знал, где там страна. Большая, сильная, упрямая. Моя. Наша.

— А ведь она уже осталась за спиной, — сказал негромко.

Разговоры притихли. Все поняли сразу, о чем он.

— Пока только берег, — заметила Лена.

— Берег, да, — кивнул Дан. — Но и целая жизнь тоже. Та, которая была до этого дня.

Наташа подняла голову:

— Страшновато немного.

— Это нормально, — согласился. — Значит, все по-настоящему.

Маша молчала, что для нее вообще редкость. Оля смотрела вперед, в ночь. Несса сжала мою руку. Даже капитан, сидевший чуть в стороне, будто стал внимательнее.

И вдохнул морской воздух поглубже. Соленый, теплый, густой.

— Слушайте меня все. Не грузитесь. Все хорошо будет. Я обещаю.

Иногда такие слова нельзя говорить просто так. Их или говоришь целиком, всем собой, или лучше молчать. Я сказал именно так. Потому что знал: им сейчас нужен не анализ, не рассуждения, не перечисление рисков. Им нужна опора. И если уж судьба сделала меня для этих людей центром тяжести, значит, надо держать.

— Обещаешь? — тихо спросила Оля.

— Да.

— Тогда все хорошо, — сказала она.

И все кивнули. Вот так просто. Без клятв, без надрыва. Они знали. Верили. И это доверие грело сильнее любого пледа.

Потом разговоры снова пошли — тихие, неспешные, почти сонные. О всяком. О том, как встретим Стамбул. О том, какая там будет погода. О том, как Несса снова попробует торговаться на французский манер и наверняка всех очарует. О том, что я обещал показать Босфор так, будто это личный коридор для нашей яхты. О том, что Маше обязательно нужно будет найти в городе музыку. О том, что Наташа опять хочет на рынок, потому что без рынка город не считается. О том, что Оля уже заранее беспокоится, как мы там разместимся и не забудем ли что-нибудь важное. О том, что Лена, конечно, все уже мысленно разложила по полочкам и, вероятно, давно составила бюджет нашего вторжения в Европу.

— Я не составляла, — сказала она.

— Пока нет, — уточнил.

— Пока нет, — призналась она, и мы все засмеялись.

Потом одна за другой девчонки начали уставать. День в Батуми был длинный, а море, еда и вечерняя нега добивают даже самых стойких. Мы еще посидели немного, потом стали расходиться по каютам. Я задержался на палубе дольше всех.

Мне нравятся такие ночные часы в пути. Когда почти все уже легли, команда работает тихо и уверенно, и можно просто стоять у борта, слушать воду и думать не спеша. Внизу глухо урчал двигатель, над головой звезды, впереди Турция, Босфор, Европа, контракты, новый клуб, новая страна. Все большое. Все серьезное. И в то же время — все правильно.

И мысли — Я ведь сам это выбрал. Никто меня не тащил. Ни судьба, ни демиурги, ни чиновники, ни агенты. Да, мир сложился особым образом. Да, шансов мне отсыпали щедро. Да, я видел больше, чем обычный парень в восемнадцать лет. Но шаг все равно делал я. И вот теперь мы шли к Стамбулу, а за ним уже маячила вся остальная Европа — с ее стадионами, языками, клубами, соблазнами, проверками. Пусть. Мне туда и надо.

И усмехнулся сам себе.

Ну а как иначе? Если уж родился, чтобы ломать привычные потолки, значит, нечего скромничать у дверей.

Ночью все же спустился в каюту. Там уже спали вповалку, частично по местам, частично с нарушением всякой морской дисциплины. Оля свернулась у стенки, Лена спала спокойно и ровно, Наташа умудрилась занять пространство так, будто в прошлой жизни была полководцем, Маша во сне что-то недовольно пробормотала и утащила на себя край простыни, а Несса, похоже, уснула последней, но тоже не дождалась моего прихода.

Постоял минуту, глядя на них, и снова почувствовал ту самую простую, мощную благодарность жизни. Не за успехи даже. Не за голы. Не за кубки. А за то, что мне есть ради кого становиться сильнее.

Утро пришло рано. Морское утро вообще не любит валяться в постели. Оно врывается светом, воздухом, звуком воды и сразу требует жить. Дан поднялся первым из наших, быстро умылся и вышел наверх.

И почти сразу понял: подходим.

Воздух был уже другой. Не лучше и не хуже — другой. В нем чувствовалась иная земля, иной берег, другой ритм. На горизонте сквозь легкую дымку проступал город. Огромный, раскидистый, многослойный. Стамбул не вырастал из моря внезапно, как декорация. Он постепенно собирался из пятен, линий, силуэтов, мачт, башен, домов, движения. Чем ближе, тем отчетливее становилось: это не просто еще один порт. Это узел. Перекресток. Ворота.

Оперся на поручень и смотрел вперед, не отрываясь.

За спиной послышались шаги, потом еще, потом приглушенные голоса. Конечно, все высыпали наверх почти сразу. Такие вещи проспать невозможно.

— Уже видно? — спросила Маша хрипловатым после сна голосом.

— Уже, — сказал ей.

Они встали рядом. Кто-то кутаясь в легкую кофту, кто-то щурясь на солнце, кто-то молча, кто-то с вопросами в глазах. И всех, он это чувствовал, чуть дергало. Совсем немного. Но дергало. Новая страна — это всегда не только любопытство. Это еще и неизвестность. Даже когда ты едешь туда не бедным родственником, а звездой мирового футбола на собственной яхте.

— Ну что? — спросила Наташа.

— Все хорошо будет, — сказал он, не оборачиваясь. — Только так. И навсегда.

Тишина была короткой, но плотной. И снова чувствовал, как они снова принимают эти слова внутрь, устраивают их в себе, как нечто надежное.

— Мы верим, — тихо сказала Оля.

— Я знаю.

Город становился ближе. Уже различались очертания берегов, движение судов, какие-то крупные здания, пятна домов на склонах. Солнце поднималось, и вода под ним серебрилась так, будто сама прокладывала нам дорогу.

Капитан отдавал команды спокойно, без лишней суеты. Моторист уже был внизу, наверняка проверяя все в последний раз, хотя и без того там все работало как часы. Сторожевики на горизонте больше не бросались в глаза, но я почему-то был уверен: если обернуться и поискать, найдутся. Хорошие люди умеют не мешать.

А он стоял на палубе среди своих и смотрел на Стамбул. Еще шаг — и начнется новая глава. Уже не прогулка, не переход между своими берегами, а настоящий вход в другой мир. В тот, где мне предстояло не просто играть, а доказывать, расширять границы, учиться, побеждать, строить будущее. Для себя. Для них. Для страны, что осталась за спиной, но никуда из меня не делась.

И вот вдруг улыбнулся.

Да чего нас дергать-то должно, если честно?

Мяч круглый везде. Поле одинаково честно для сильных. Люди влюбляются на всех языках. А путь признает только тех, кто не тормозит перед поворотом.

— Ну что, — сказал, обнимая своих взглядом и рукой, насколько дотянулся. — Здравствуй, Стамбул. Мы пришли.

И город впереди как будто действительно становился все ближе, отвечая.

И будто бы ответ понеслось:

* * *

Баку, Баку, остался в прошлом

Я не скучаю, я болею

Ты был великим и был ты разным

Я помню все, не забываю

И отношение людское

Что душу грело день за днём

Вот так, накатывает прошлое

И все о нём, о нём, о нём

И говор тот многоязык

Смешение наций, это сила

Ну, а теперь, чего-то сник

То было, нет уже, но было

И летний зной, что душу согревал

И осень теплая, вот так картина

Зима, январь и дождь крепчал

А как мороз, так нету хлеба, но все едино

Весна, весна, на улице весна

В душе тепло, на лицах тут улыбки

Хотелось так тепла

И получали, безо всякой скидки

И снова лето, и крик то…дондурма

Сорвешься, купишь, бело — сладко

Да то мечта, мечта, мечта

И вот загадка, да загадка

Куда все делось?

Вдруг исчезло

Как будто растворилось?

Ну право дело

Ну ладно…. море, море, море

И шум прибоя по ночам

Теперь вот глянешь, чисто поле

Тогда? Да что? Я все отдам

А Каспий примет, он безбрежный

Седые волны смоют всё

И лишь улыбкой безмятежной

Напомним мы про всё, про всё

Про всё, что было, что осталось

В душе и памяти всего-лишь

Картинка враз мигнула, растворилась

И не поймешь, то помнишь или спишь?

Да, нет, все помним мы

И то совсем не сны

Мы с ним разлучены

И души от корней оторваны

Безжалостно и грубо, от души

И значит все, прости, прости

И до свидания город прошлый

На что метания? Он все одно не настоящий

Тот, настоящий, остался в прошлом

Мигнул, мигнул и враз сменился

И сразу стало ни о чём

Лишь в памяти картинкой остался…….