Под трибунами всегда пахнет одинаково — травой, известкой, потом, старым бетоном и ожиданием. У ожидания, как выяснилось, тоже есть запах. Особенно если тебе восемнадцать, ты уже выиграл все, что нормальный человек собирает за целую карьеру, а сейчас стоишь у выхода на поле и понимаешь: это последний матч здесь. В родном городе. На своем стадионе. В майке «Нефтяника». Пока — в своей.

Дан стоял, опустив голову, и машинально перекатывал мяч носком бутсы. Шум трибун шел сверху волнами. Баку прощался не траурно, а по-своему — громко, с темпераментом, с нетерпением. Тут вообще умели провожать так, будто не отпускают, а вручают приказ: вернись еще сильнее.

Он усмехнулся.

Три года назад он выходил сюда впервые — пацан пацаном, долговязый, наглый, быстрый, с глазами, в которых было написано крупно и без запятых: сейчас я тут всем понравлюсь, хотите вы того или нет. Тогда поле казалось огромным, трибуны — бесконечными, а взрослый футбол — местом, где или съедают, или аплодируют. Среднего не дано.

Его тогда не съели.

Наоборот.

Он помнил свой первый гол здесь почти в замедленной съемке. Передача из глубины, скидка, полшага в сторону, защитник пролетел мимо, как запоздавший трамвай, и удар в дальний. Без суеты. Без истерики. Просто взял и забил. А потом рев стадиона ударил в грудь так, что он понял: все, попал. Не в ворота — в судьбу.

С тех пор понеслось.

Чемпионат страны. Кубок страны. Кубок чемпионов. Чемпионат мира. Чемпионат Европы. Лучший бомбардир. Лучший игрок. И ведь что смешно — чем больше выигрывал, тем яснее становилось, что аппетит у него совсем не спортивный, а какой-то пиратский. Ему мало было просто побеждать. Ему хотелось строить из побед что-то большее. Для себя, для своих, для города, для страны. Чтобы не разово бахнуло, а встало на рельсы и поехало.

Он поднял глаза.

На трибунах были они.

Все пятеро.

И вот это, если честно, било сильнее любого гимна.

Оля сидела ровно, как всегда, будто даже на футбольном стадионе умела сохранять вид отличницы, которая все про тебя знает и давно смирилась, что ты не исправишься. Блондинка, спокойная, красивая той ясной красотой, которой не нужны украшения. Первая. Просто потому, что судьба в свое время посадила его за одну парту с ней.

Он тогда пришел в новую школу, весь из себя герой, только без коня — конь был бы лишним, и так внимания хватало. Учительница сказала:

— Сядешь с Олей.

Он сел.

Оля посмотрела на него без восторга, но и без страха. Как врач на пациента, который уже в дверях понятно, что будет трудным.

— Ты хоть писать умеешь? — спросила она тогда.

— Иногда, — ответил Дан. — Если ручка хорошая и соседка красивая.

Оля вздохнула так, будто ей выдали персональную педагогическую катастрофу.

С тех пор и пошло.

Рядом — Лена. Светлая шатенка, тонкая, легкая, с этой своей гимнастической осанкой, будто даже сидя на трибуне она готова через секунду сделать поворот, улыбнуться и победить на чужом празднике жизни. С ней вообще все началось так, что до сих пор смешно.

Первое мая. Кафе. Он вошел, увидел ее — и все. Не в смысле «погиб». Он не из тех, кто погибает. В смысле — нашел.

Она сидела с подругами, а он подошел так, будто мир и создавался ради этой сцены.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я надежда страны. Футболист. Пойдемте кататься?

Любой нормальный человек должен был отправить его далеко и желательно без карты.

Лена не отправила.

Посмотрела, чуть прищурилась и спросила:

— А если ты врешь?

— Тогда хоть покатаемся красиво.

И они поехали на мотоцикле. А дальше все было просто. Ветер, смех, ее руки у него на талии — и пропал не он, а уже оба. По-честному.

Наташа… Тут Дан на секунду посерьезнел.

Ее он будто всегда узнавал раньше, чем видел. Такая вот странная вещь. В каждом мире, в каждой жизни — будто одна и та же музыка где-то рядом. Невысокая, темноволосая, смешливая, упрямая, с этим своим фирменным выражением лица: я сейчас влезу в историю, а ты потом разбирайся.

Так и было.

Он вытащил ее из дурной компании без лишней дипломатии. Почти за шкирку. Почти скандалом. Почти войной. Отправил учиться, пристроил, дожал, добился. Она тогда шипела, спорила, огрызалась, а потом вдруг осталась рядом. Не из благодарности — он бы такую валюту не принял. Из любви. Из признания. Из того самого «мой человек».

А Маша появилась вообще как фейерверк в столовой гостиницы в Запорожье. После кубкового матча, когда он был еще в игре, еще на адреналине, еще не совсем вернулся с поля в человеческий вид. Рыжая, маленькая, с глазами, в которых плясали черти с музыкальным образованием.

Она сидела за столиком, что-то напевала вполголоса и выглядела так, будто сейчас или рассмеется, или устроит революцию — и оба варианта ей шли.

— Можно? — спросил он и не дожидаясь ответа сел.

— Ответ похоже не нужен? — тут же ответила она.

На этом дипломатическая часть знакомства закончилась, и началась жизнь.

Ну и Несса.

Париж.

Он тогда вообще думал о другом. У него в голове был матч, маршруты, контракты, какая-то встреча, какие-то взрослые люди с важными лицами. А потом появилась она — светлая, нежная, белокожая, французская до кончиков ресниц, и при этом смотрела на него не как на экзотическую диковину из далекой России, а как на человека, которого давно ждала.

Она стояла в стайке подружек и увидела это стихийное бедствие. Они познакомились легко. Почти слишком легко. Как будто не знакомились, а продолжали разговор, начатый где-то раньше.

И вот теперь все пятеро сидели на трибунах. Оля. Лена. Наташа. Маша. Несса.

Его пятерка муз.

Его безумие, его счастье, его опора.

Кто-то скажет — перебор. Кто-то скажет — сказка. Кто-то скажет еще что-нибудь умное от зависти.

А Дан бы ответил просто:

если любовь умеет умножаться, зачем ее делить?

Из коридора донесся голос администратора:

— Готовность! Выход через минуту!

Дан глубоко вдохнул. Провел ладонью по волосам, посмотрел на бетонную стену перед собой и коротко кивнул, будто не стене — себе.

Последний матч в Баку.

Ну что ж.

Надо сделать красиво.

* * *

Когда он вышел из тоннеля, стадион встал.

Не часть. Не сектор. Весь.

Шум ударил сверху, сбоку, со всех сторон разом. Флаги, руки, крики, свистки, аплодисменты, плакаты — Баку устроил прощание так, как умеет только южный город: с душой, с жаром и без всякой экономии чувств.

Сегодня играли свои против своих — первый состав «Нефтяника» против дубля. Но это был не тренировочный капустник и не цирк с номерами. Это был праздник футбола. Для болельщиков. Для города. Для памяти.

И составы были не просто знакомые — родные.

* * *

Жидков — 1

Вахабзаде — 2

Панчик — 3

Федоровский — 4

Рзаев — 5

Добровольский — 6

Ширинбеков — 7

Пономарев — 9

Латин — 10

Ахмедов — 21

Гусейнов — 18

* * *

И Дубль, сегодня на другой стороне:

* * *

Джавадов — 11

Асадов — 12

Билалов — 13

Рашидов — 14

Аллахвердиев — 15

Гасанов — 16

Мирзоев — 17

Сулейманов — 8

Кадыров — 19

Касумов — 20

Лемиш — 22

* * *

Свисток — и игра пошла сразу на хорошей скорости. Без раскачки. Без ленивого «ну мы же свои». Свои-то свои, но каждый хотел показать, что не просто на общем фото стоит.

Дубль, особенно молодежь, вообще вышел с выражением лиц людей, которые услышали слухи про Европу, про уход старших, про новые места в составе — и решили, что ждать милости от судьбы не будут. Возьмут ногами.

Уже на первых минутах Кадыров дважды резко развернул атаку через центр, Лемиш унесся по флангу так, будто за ним гналась сессия, а Касумов едва не продавил Панчика на втором этаже. Панчик, впрочем, продавливаться не любил. Панчик вообще был человеком с лицом добродушного соседа и телом, об которое разбиваются чужие планы.

— Молодежь озверела, — бросил Добровольский, отбирая мяч и сразу переводя вправо.

— Это правильно, — отозвался Дан. — Значит, жить будет.

Основа ответила быстро и красиво. Пономарев опустился чуть ниже, забрал мяч под себя, Ширинбеков выжег центр как утюгом, Гусейнов начал крутить дриблинг между линиями, и стало понятно: сейчас дублю тоже будет весело, но некомфортно.

Первый гол забил Дан.

Эпизод начался будто неопасно. Мяч отскочил к нему метрах в двадцати пяти от ворот. Рядом никто не встречал в упор — молодые чуть сели, ожидая паса. А он глянул, подработал раз, и бахнул издали.

Удар вышел плотный, злой, с подъемом и легким уходом в сторону. Гасанов рванулся, вытянулся, но только пальцами воздух задел.

Мяч влетел в сетку.

Стадион ахнул, а потом заорал.

Дан вскинул руку не торжествующе, а почти благодарно. Вот так. Первый — есть.

Тот самый вечный жест, который все помнили…пока один палец и без V…тут не на победу.

Дубль не развалился. И это было самое приятное.

На угловом Кадыров навесил плотно, прямо в зону вратарской, и Касумов, высокий, мощный, правильно выбрал момент. Выпрыгнул, завис и вбил головой так, что Жидков только фыркнул.

1:1.

— Нормально, — сказал Жидков, вытаскивая мяч из сетки. — Хоть не усну.

Потом дубль и вовсе вышел вперед. После резкой атаки через правый фланг, суматохи в штрафной и серии рикошетов Джавадов оказался в нужной точке раньше всех. На то он и форвард добивания — не красавец эпизода, а сборщик чужих бед. Подставил ногу — 1:2.

Трибуны загудели одобрительно. Баку любил и мастерство, и дерзость. Особенно если дерзость своя.

Основа ответила не сразу, а со вкусом.

Добровольский, как всегда, делал вид, будто он не нервный, а просто мыслит быстрее других. Получил мяч слева от центра, отдал на Гусейнова, рванул в зону, получил обратный пас уже в штрафной, качнул защитника и пробил в дальний угол. Низом. Четко.

2:2.

— Вот так надо, — сказал он, пробегая мимо Дана. — Без лишней поэзии.

— Это ты мне про поэзию? — хмыкнул Дан.

— Тебе особенно.

Но без поэзии у них все равно не получалось.

Вскоре Дан забил второй. Рзаев протащил мяч по флангу, подал не слишком удобно, чуть за спину, и тут надо было или признать поражение, или вспомнить, что ты не зря ешь свой хлеб. Дан выскочил между центральными, выпрыгнул, извернулся и пробил головой в противоход.

3:2.

Трибуны взревели так, будто он им только что привез не гол, а новую набережную.

Дубль ответил шедевром Сулейманова. Тот принял мяч перед штрафной, дернул одного, второго, влетел внутрь и пробил резко, без замаха. Жидков видел момент, но не успел сложиться.

3:3.

— Красавец, — честно сказал Дан, когда они сошлись в центре.

Сулейманов только улыбнулся. Такой парень — технарь, дриблер, сам себе праздник.

Потом Панчик решил напомнить всем, что центральные защитники тоже люди и иногда хотят славы. После розыгрыша штрафного Пономарев навесил в гущу, Федоровский отвлек, а Панчик продавил опекуна и пробил головой так основательно, будто ставил печать на документ.

4:3.

— Я вообще-то нападающим хотел быть, — невозмутимо сообщил он по дороге назад.

— Поздно, — ответил Добровольский. — Мы уже привыкли, что ты страшный.

Но дубль снова догнал. Кадыров заработал штрафной метрах в двадцати двух. Подошел к мячу с таким видом, будто сейчас спорить будет не с вратарем, а с законами физики.

И ведь поспорил.

Удар — в девятку. Чисто, звонко, почти бессовестно.

4:4.

Стадион зааплодировал стоя. За такие мячи не свистят. За такие мячи спасибо говорят.

А потом Дан оформил хет-трик.

Все началось с перехвата Ширинбекова. Тот отжал мяч в центре, как шкаф, который внезапно решил научиться играть в футбол, и покатил вперед. Пономарев одним касанием оставил мяч Дану между линиями. Тот развернулся — и увидел коридор.

Защитники дубля рискнули сыграть выше. Риск — дело благородное, но иногда очень болезненное. Дан рванул между ними, включил свою длинную, хищную скорость, ушел один на один и пробил мимо Гасанова спокойно, почти вежливо.

5:4.

Он не стал праздновать бурно. Только развел руки, посмотрел на трибуны, а потом — на своих. Это был не просто гол. Это было прощальное «запомните».

Но и на этом футбол не закончился.

Дубль вырвал ничью в концовке. Лемиш, взрывной, шальной, с его фирменной манерой делать вид, будто сам до конца не знает, что сейчас придумает, убежал от двух защитников по левому краю, сместился и пробил. Точно. Низом. В угол.

5:5.

И вот тут стадион уже просто смеялся от счастья, хлопал, гудел, кричал. Потому что это и был настоящий праздник — быстрый, легкий, живой, непредсказуемый футбол. Без скуки. Без осторожной бухгалтерии. С выдумкой, с куражом, с будущим.

А будущее у Баку было.

Касумов, Кадыров, Лемиш, Асадов — все они уже игроки юношеской сборной, чемпионы мира. Не просто «подающие надежды», а готовые зубастые ребята. Сильная смена росла на глазах.

И основа была что надо. Панчик. Добровольский. Дан — игроки основы сборной. Ширинбеков, Жидков, Гусейнов, Сулейманов — рядом, в расширенном круге, на подходе, в большом футболе по-настоящему.

После финального свистка команды долго не уходили. Болельщики скандировали фамилии. Цветы, шарфы, детские голоса, какие-то самодельные плакаты, мужики с влажными глазами, пацаны, которые уже завтра будут пытаться повторить на пустыре удар Кадырова и прыжок Панчика.

А еще все знали главное.

Из Баку в Европу уезжают сразу трое.

Панчик. Добровольский. Дан.

Перешли вместе. Но куда именно — пока секрет. Слухов хватало на отдельную газету: «Лацио», «Барселона», «Марсель», «Монако»… Народ гадал, журналисты вынюхивали, функционеры делали вид, что сами не в курсе. А Дан только улыбался. Через все эти города и правда мог пройти его маршрут. Яхта — штука такая, романтичная и очень удобная для сохранения интриги.

На поле вынесли микрофон. Дан, Панчик и Добровольский вышли к центру.

Добровольский глянул на микрофон так, будто тот сейчас начнет задавать глупые вопросы. Панчик стоял спокойно, как памятник надежности. Дан взял слово первым.

— Я уезжаю в Европу, — сказал он, и стадион притих так резко, что даже ветер стало слышно. — Но я не бросаю вас. Я навсегда с городом и с вами. И однажды я вернусь.

Он не кричал. Не играл голосом. Просто говорил правду.

— Вернусь сильнее. Вернусь с опытом. Вернусь не туристом. У нас здесь будет большой футбол. Еще больше, чем сейчас. И это не прощание. Это просто дорога. А дорога — штука хорошая, если знаешь, куда идешь.

Трибуны взорвались.

Кто-то заорал:

— Дан, Баку с тобой!

Он поднял голову, улыбнулся и ответил без микрофона, но его все равно услышали:

— А я — с Баку.

Потом были журналисты.

— Правда ли, что вы уже подписали контракт?

— Правда.

— С каким клубом?

— С хорошим, — ответил Дан.

— Это Испания?

— Это Европа.

— «Барселона»?

— Хороший вариант.

— «Лацио»?

— Тоже город красивый.

— «Марсель»?

— Море люблю.

— «Монако»?

— И маленькие страны не надо недооценивать.

Журналисты стонали. Болельщики смеялись. Добровольский тихо шепнул:

— Ты когда-нибудь ответишь нормально?

— Зачем портить людям лето? — пожал плечами Дан.

И новость уже разлеталась по стране и дальше, по миру: бакинские чемпионы уходят в Европу. Город провожает своих героев. Но не отпускает навсегда. Говорит им свое южное, теплое, уверенное:

до свидания.

* * *

Вечерний Баку после матча был особенно хорош. Наверное, потому что Дан смотрел на него так, как смотрят на лицо близкого человека перед долгой дорогой — жадно, внимательно, будто стараясь запомнить не только черты, но и выражение.

Компания у них вышла такая, что прохожие оборачивались без всякого футбола. А уж с футболом — тем более.

Дан шел в центре этой веселой процессии, и рядом с ним сразу вся его пятерка: Маша, Наташа, Лена, Оля, Несса. Все приехали. Все теперь были здесь. И все собирались ехать с ним во Францию. Это уже не обсуждалось. Мир мог удивляться сколько угодно, но поздно — состав утвержден, замены не предусмотрены.

Чуть поодаль шли Панчик и Добровольский, а с ними молодые — Касумов, Кадыров и Лемиш, тоже со своими девчонками. Компания шумела, смеялась, растягивалась на пол-улицы и снова собиралась в кучку, как стайка слишком красивых хулиганов.

Они вышли на Торговую, потом свернули ближе к вокзалу, бродили без спешки, просто потому что хотелось идти. Старый камень под ногами, мостовые, дома с тяжелыми балконами, теплый вечерний свет, запах моря, бензина, кофе и чего-то еще чисто бакинского, что нельзя разложить по словам. Восток и современность здесь вообще давно заключили мир и жили в одном дворе.

— Красиво у вас, — тихо сказала Несса, оглядывая улицу.

— Уже «у вас»? — тут же поддела Наташа.

Несса улыбнулась и поправилась:

— У нас.

— Вот, — сказал Дан. — Быстро учится. Перспективный легионер.

Маша фыркнула:

— Главное, чтобы без лимита.

— На тебя лимит вообще не распространяется, — ответил Дан.

— Потому что я рыжая?

— Потому что стихийное бедствие.

Маша довольно кивнула. Такой комплимент ее устраивал.

Оля шла рядом спокойно, иногда касаясь его локтя, будто проверяя, не улетит ли. Лена то и дело вертела головой, разглядывая витрины и прохожих. Наташа обменивалась колкостями с Лемишем, который, конечно, не мог молчать больше минуты. Кадыров спорил с Добровольским о том, чей штрафной был красивее. Добровольский доказывал, что красота — это не только в девятку, но и с мозгами.

— То есть мой был без мозгов? — вспыхнул Кадыров.

— Нет, — серьезно сказал Добровольский. — Твой был вопреки.

Панчик хмыкнул. Это у него заменяло долгий смех.

На одной из улиц их узнали ребята лет по двенадцать. Сначала остановились, потом пошли следом, потом один наконец осмелел:

— Дан!

Он обернулся.

— А?

— А правда, что вы в «Барселону»?

— Правда, что я сейчас гуляю, — ответил Дан.

Мальчишки заржали.

— А в какую команду?

— В сильную.

— А насовсем?

— Нет. Я еще вернусь вас пугать.

— А можно руку пожать?

— Можно, если не оторвешь.

Через минуту руки жали уже все по очереди, а потом и Панчику с Добровольским досталось. Добровольский мужественно терпел детскую любовь, будто его подвергали контролируемому стихийному бедствию.

Когда мальчишки, счастливые до головокружения, убежали, Оля тихо сказала:

— Ты для них уже легенда.

Дан пожал плечами.

— Главное, чтобы они потом лучше меня были.

— Скромность пошла погулять отдельно? — спросила Лена.

— Она отстала еще на стадионе, — ответил он.

Компания снова рассмеялась и потекла дальше по вечернему Баку.

Город будто подыгрывал им. Где-то звучала музыка из открытого окна, где-то старики сидели у дома и обсуждали жизнь с таким видом, будто именно они ее придумали. Девчонки смеялись, ребята подшучивали друг над другом, а Дан ловил себя на том, что внутри нет тяжести прощания. Есть тепло. Есть движение. Есть правильное чувство: это не конец, а хороший разворот сюжета.

* * *

Прогулка, конечно, рано или поздно упирается в главное — в голод. А когда гуляет компания из футболистов, девчонок и молодых организмов, слово «голод» надо писать крупно и с уважением.

Кафе на набережной приняли их с пониманием, хотя официант сначала посмотрел на эту делегацию так, будто мысленно проверял, хватит ли запасов уважаемому заведению до утра.

Хватило. Но не сразу.

Столы сдвинули, расселись тесно, шумно, весело. С моря тянуло теплым воздухом. Где-то звякала посуда, за соседними столиками оборачивались, узнавали, шептались. А у них уже пошел заказ.

* * *

Шашлыки — тыкя и люля.

Кутабы — с зеленью, мясом, тыквой.

Зелень — конечно.

Апшеронские помидоры — обязательно.

Чай — само собой.

Сладости — ну а как без пахлавы.

* * *

— И еще всего побольше, — невозмутимо добавил Дан.

Официант посмотрел на него с уважением человека, который встретил достойного противника.

— Вы команда? — спросил он.

— Хуже, — ответил Добровольский. — Мы после прогулки.

Когда принесли первую зелень и помидоры, Лемиш вздохнул так трагично, будто полжизни голодал в пустыне.

— Не трогай тарелку взглядом, — сказала Наташа. — Она боится.

— Я ее, между прочим, обожаю, — ответил Лемиш.

— Вот именно поэтому и боится.

За столом сразу пошли разговоры — без плана, без центра, живыми волнами. Вспоминали матч, спорили о голах, хвалили дубль, шутили о будущей Европе, но никто не говорил напрямую, куда именно едут трое.

И это уже стало отдельной игрой.

— Ну что, — сказал Дан, глядя на Касумова, Кадырова, Лемиша и Вели, — город вам оставляем. Присмотрите тут.

— Не уроните, — добавил Панчик.

— И поливайте, — сухо сказал Добровольский. — Особенно центр поля.

— А вы где поливать будете? — тут же спросил Лемиш.

Троица — Дан, Панчик, Добровольский — переглянулась.

И вот это их синхронное молчание сразу всех насторожило и рассмешило одновременно.

— Секреты, — пропела Маша.

— Государственная тайна, — кивнул Дан.

— С международным акцентом, — добавил Добровольский.

— Встретимся там, — спокойно сказал Панчик.

— Где там? — не выдержал Кадыров.

— Там, — повторил Панчик с тем самым лицом человека, который может скрывать не только трансфер, но и место хранения золота инков.

Все засмеялись.

Шашлык пришел вовремя, потому что еще пара минут — и молодежь начала бы есть приборы.

Тыкя было сочным, ароматным, с правильной корочкой. Люля — вообще опасная вещь, потому что с ней трудно вовремя остановиться. Кутабы исчезали со скоростью, недостойной культурных людей. Зелень хрустела, помидоры пахли так, что Несса после первого кусочка закрыла глаза и сказала:

— Я теперь понимаю, почему вы отсюда не хотите уезжать.

— Мы хотим, — ответил Дан. — Просто берем лучшее с собой. В памяти, в привычках и в животе.

— А пахлаву тоже в память? — спросила Маша.

— Нет, пахлаву в меня.

Оля тихо рассмеялась, Лена качнула головой:

— И как ты в такой комплектации бегаешь?

— На любви и обмене веществ, — серьезно сказал Дан.

— Врун, — ласково сказала Оля.

— Художественно одаренный.

Чай принесли в стаканах с подстаканниками, сладости разложили на больших тарелках. За окном темнело, набережная мерцала огнями, море дышало спокойно, и в какой-то момент разговоры стали тише. Не потому что грустно. Потому что хорошо.

Они действительно прощались с городом.

Не с надрывом. Не с тяжелыми словами. А как прощаются с домом перед дорогой, зная, что у дома хорошая память и крепкий характер. Он дождется.

Дан смотрел на своих друзей, на девчонок, на этот стол, на чай, на руки, тянущиеся к пахлаве, на бесконечные подколы и смех, и думал, что богатство выглядит примерно так. Не в подарках, не в контрактах, не в слухах про «Барселону» и «Монако». Вот так. В живых людях рядом. В общей еде. В том, что все свои и никому не надо притворяться.

* * *

Поздно вечером шум разошелся, друзья уехали и разбрелись, город за окнами стал тише, и в квартире остались только они.

Он и его пятерка муз.

Иногда счастье — это не шторм, не фейерверк, не рев стадиона. Иногда счастье — это просто комната, теплый свет, чай, что-то вкусное на столе и люди, рядом с которыми не надо быть ни героем, ни звездой, ни символом эпохи. Можно просто быть собой.

Они расселись кто где. Маша, конечно, не села нормально, а устроилась поперек кресла, как декоративная катастрофа. Наташа подтянула ноги на диван и обняла колени. Оля разливала чай так спокойно, будто этим движением наводила порядок во всей вселенной. Лена сидела рядом с Даном, прислонившись плечом. Несса, тихая и светлая, держала чашку обеими руками и с любопытством слушала, как остальные вспоминают какие-то бакинские истории, в которые она уже вошла почти без шва.

Для четверых из них этот город был родным.

Для Маши и Нессы — уже давно не чужим.

— Странно, — сказала Оля. — Я еще не уехала, а уже скучаю.

— Это потому что ты организованный человек, — ответил Дан. — Ты скучаешь заранее по графику.

— А ты? — спросила Лена.

Он посмотрел в окно, где в темноте угадывались огни города.

— А я пока нет. Я еще здесь. Я скучать начну потом. Наверное, где-нибудь посреди моря. В самый неподходящий момент.

— То есть романтично, — сказала Маша.

— То есть внезапно, — поправил он.

Наташа усмехнулась:

— Он будет стоять на палубе, смотреть вдаль и делать вид, что весь такой суровый капитан.

— Я и есть суровый капитан.

— Угу. С пятью музами и коробкой пахлавы.

— Не раскрывай военные тайны.

Они смеялись тихо, почти домашне. Без зрителей, без стадиона, без необходимости кому-то что-то доказывать.

Потом разговор сам собой свернул к дороге.

Франция. Яхта. Города по пути. Море. Река. Порты. Пляжи. Рынки. Футбол. Все это уже не было мечтой — было ближайшим будущим, которое стояло у двери, переминалось с ноги на ногу и намекало: ну что, готовы?

— А ты правда знаешь весь маршрут? — спросила Несса.

— В общих чертах.

— Это значит нет, — перевела Наташа.

— Это значит, — сказал Дан, — что в хорошей дороге всегда должно быть место приключению.

— Вот это я и боялась услышать, — пробормотала Оля, но улыбнулась.

Маша потянулась и положила голову ему на плечо. Лена переплела свои пальцы с его. Наташа устроилась с другого бока. Оля поставила чашку и тоже придвинулась ближе. Несса чуть помедлила, а потом села рядом так естественно, будто делала это всегда.

И вот так они и сидели.

Говорили о чем-то простом. О море. О платьях, которые нужно взять. О том, как Маша обязательно устроит концерт на палубе. О том, что Наташа опять полезет туда, куда не надо. О том, что Оля возьмет аптечку размером с маленький гарнизон. О том, что Лена найдет способ тренироваться даже на качающейся яхте. О том, что Несса будет переводить французов, если те начнут слишком много улыбаться.

А по сердцу разливалось тепло.

Спокойное, ровное, настоящее.

Город за окнами еще не отпустил их. Да и они его — тоже. Но ночь уже была про дорогу.

Про новую главу.

Про то, что завтра Баку останется за кормой.

И все только начнется.