Мы с Карасевым стояли возле Управления, все у того же металлического ящика с песком и курили. Нервно курили. Тут даже мне захотелось покурить, а еще лучше — хлопнуть пару рюмашек. Только взять их негде.

Двор жил обычной суетой. Мимо прошли двое оперов, кивнули. У ворот тарахтела чужая «полуторка» — Сидорчукову увезли в мастерские, кабина у неё после сегодняшнего выглядела как решето.

Сам Ильич отделался ушибами. Двое раненых из группы Костенко лежали в госпитале на Французском, оба живые.

Дверь Управления хлопнула. По ступеням спустился Светлов.

В свежей гимнастёрке, с перевязанной головой. Затылок ему Борисов разбил знатно, фельдшер велел двое суток лежать. Комсомолец, естественно, рекомендации фельдшера проигнорировал.

Мы увидели Светлова и моментально подобрались. Он последние полчаса провел в кабинете Ивашутина, и от того, что сейчас расскажет лейтенант, зависело очень многое. Я, к примеру, пока не понимал, почему мы с Карасем вообще вот так запросто стоим и курим, а не сидим в одиночках. Более того, наше отсутствие осталось незамеченным. Где мы провели половину дня на данный момент не знал никто. Кроме Светлова.

Комсомолец покрутил головой, будто искал кого-то. Потом заметил меня и капитана, двинулся в нашу сторону.

Как только оказался рядом, Карась сразу, с ходу задал вопрос, который волновал нас обоих.

— Слышь, Светлов. Хочется объяснений. Очень хочется. Ты какого рожна там, в катакомбах, велел нам уходить? Возвращайтесь, мол, в Управление и ведите себя как ни в чём не бывало?

Лейтенант молчал. Смотрел внимательно на Мишку и не произносил ни слова. Ждал чего-то.

Карась сплюнул под ноги.

— Я, конечно, не против, — продолжил он, — Это всяко лучше трибунала. Только не люблю такие подарочки, лейтенант. За них потом слишком дорого приходится платить. Ну? Объяснишься?

Светлов даже бровью не повел, вместо этого совершенно спокойным тоном сказал:

— Товарищ капитан, покурите пока. А мы с Соколовым прогуляемся.

Я думал, Мишку хватит удар.

Он даже не сразу нашёлся что ответить — просто стоял и смотрел на комсомольца, которого пару дней назад гонял, как щенка. Лейтенант сейчас разговаривал с ним таким тоном, будто это он тут командир группы.

— Ты чего сказал? — наконец выдавил Карасев.

— Покурите, товарищ капитан.

Светлов развернулся и пошёл в сторону заднего двора. Не оглядываясь. Даже не проверив, иду я за ним или нет.

Я посмотрел на Мишку, пожал плечами и двинул вслед за лейтенантом.

На заднем дворе было пусто. Светлов дождался, пока я подойду ближе. Мы остановились возле дровяника и той самой акации.

— Товарищ старший лейтенант, теперь давайте поговорим, — начал Митя. — В объяснительной я указал следующее. Находясь в составе группы прикрытия, обнаружил спуск в катакомбы. Принял решение преследовать самостоятельно, о чём доложить не успел. В подземной галерее настиг арестованного Борисова, который на тот момент находился один — лица, освободившие его, ушли другим ходом. На требование остановиться Борисов не отреагировал, руки у него уже были развязаны и он пошел в рукопашную. Мне пришлось применить оружие. Стрелял в плечо, попал под лопатку.

Я молча пялился на Светлова и пытался сообразить — а что вообще происходит? Развязанные руки вполне объяснимы. Митя снял веревку после нашего ухода. А вот в остальном? Вообще?

— Ваша фамилия в объяснительной не значится, — констатировал лейтенант, — Как и фамилия капитана Карасева. Вас там не было.

— Почему? — спросил я с искренним недоумением.

— Потому что таково моё решение. Впрочем, даже не моё. Решение Центра. У меня к вам вопрос от Павла Анатольевича. Почему вы девять месяцев не выходите на связь?

Я не сразу понял, о ком речь. А когда понял, охренел еще больше. Судоплатов. Опять. Да что, твою мать, происходит?

— Хорошо, давайте по порядку, — кивнул Светлов. — Понимаю, секретность наивысшего уровня и вы сомневаетесь, можно ли говорить со мной откровенно. Вы прибыли в Ставку Центрального фронта как шифровальщик, переведенный в СМЕРШ для укрепления. Шифровальщик Особого отдела. Молчаливый, безынициативный, склонный к аналитической работе. Так написано в характеристике. Задача: выявить утечку в командном составе Ставки. Сведения из штаба уходили к противнику, и уходили от кого-то из своих. Связь через закладки, слепая ячейка. Но за девять месяцев Москва не получила от вас ни одного отчета. Более того, я несколько раз называл пароль, по которому вы должны были понять — перед вами свой. «Психология — буржуазная лженаука». Но вы вообще никак не отреагировали.

Я молчал. Просто тихо охреневал. Моя выдуманная легенда, которую я сочинил для Мишки и Котова, обретала вполне реальные черты. Выходит, чертов Соколов по-настоящему был человеком Судоплатова. Твою мать… твою ж мать… Если бы я знал… Или знал? Может, мне не спроста в голову пришла именно такая ложь? Может, это была не ложь вовсе, а правда, которая оставалась в башке Соколова после смерти.

— В Москве вашему молчанию не обрадовались, но попытались его понять, — продолжал Светлов. — Агент под прикрытием ушел в тень — значит, есть причина. Может, канал провален. Может, рядом с ним люди, при которых любое лишнее движение равно смерти. Может, он разрабатывает кого-то из своего окружения. Мы не знаем, а он сообщить не может. Есть правило, вам оно прекрасно известно. Молчащего агента не теребят. Но ваше молчание затянулось на девять месяцев. Единственное, что давало возможность оценивать вас как преданного делу человека, — это результат. Вы давали его исправно.

Светлов замолчал на мгновение, многозначительно на меня посмотрел. Я тоже таращился на лейтенанта и очень старался, чтобы моя рожа не выглядела обалдевшей. А это было совсем нелегко.

— Воронов, Мельников, Борисов, — перечислил лейтенант, или кто он там есть, теперь не разберешь. — Лесник и предатели среди интендантов. Спасение генерал-лейтенанта Казакова у моста. Сорванный авиаудар по эшелону. Сеть Пророка. Всё это ложилось на стол Павлу Анатольевичу. Не от вас — по сводкам СМЕРШа. И картина складывалась однозначная. Агент работает. Работает как никто другой. Значит, молчит по делу. Значит, лезть к нему нельзя. Только девять месяцев — это очень много. В феврале решили проверить. Отправили человека.

— И? — спросил я с нервным смешком Наверное, смешок был очень неуместным, но я реально с трудом держал себя в руках. Мне хотелось засмеяться в голос.

— Встреча не состоялась. — Светлов помолчал. — Он прибыл к месту вашей дислокации с опозданием. Фронт ушёл вперёд, группу перебросили, а куда именно, ему сообщили не сразу. Пока вас догонял, попал под бомбёжку на узловой станции. В начале апреля отправили меня. По линии Управления запросили определить лейтенанта Светлова в оперативный состав конкретной группы. Товарищ генерал-майор Ивашутин выполнил распоряжение.

— Погоди… те… товарищ лейтенант, — перебил я Светлова, — в чем была ваша задача?

— Находиться рядом. Установить, что происходит. Если агент дееспособен и молчит вынужденно — восстановить связь. Если нет — доложить. Товарищ генерал-майор сегодня утром поставлен в известность о моих полномочиях. Мне пришлось, иначе я не попал бы в группу сопровождения. Был уверен, что-то произойдет во время выезда. Как видите, не ошибся. Разрешение на раскрытие в критической ситуации у меня имелось. Ситуация была критическая. К тому же вокруг вашей персоны начали сгущаться тучи. При этом я с чистой совестью могу доложить в Москву, что вы это вы, и что работа действительно идет.

Светлов помолчал, а потом задал главный вопрос.

— Теперь, товарищ старший лейтенант, будьте добры пояснить. Почему от вас девять месяцев не поступало донесений?

Вот и приехали.

Соображал я быстро. Пришлось.

Значит, Соколов действительно работал на Судоплатова. В такой ситуации хочется сказать — пу, пу, пу…

Легенда, которую я сочинил в сарае под Курском, оказалась правдой от первого до последнего слова. Отлично. Только теперь надо как-то объяснить свое ну очень странное с точки зрения Светлова и Москвы поведение.

И объяснение у меня было. Единственное, которое ничем не перешибёшь.

— Контузия, — сказал я.

Лейтенант слегка нахмурился, но пока не перебивал. Ждал.

— В июне сорок третьего меня нашли санитары в кустах после бомбёжки. Тяжёлая контузия, это в личном деле есть. Доктор Тимошин и тот врач, что привел меня в чувство в полевом госпитале, уж простите, не помню имени, это подтвердят. Так вот, товарищ лейтенант. Почти пять месяцев я вообще не помнил, что было до той бомбёжки. Ни задания, ни куратора, ни связи. Ничего.

— И вы это скрыли, — тихо спросил Светлов.

— Скрыл. От всех. От Назарова, от Котова, от Карасева. — Я смотрел ему прямо в лицо. — Потому что контуженного с провалами в памяти из оперативной работы убирают в тот же день. А я хотел воевать. Я это умею. Я на своём месте.

Светлов слушал очень внимательно.

— Потом память начала возвращаться. Кусками. Про то, что у меня есть задача и куратор, вспомнил недавно. И то не до конца — процедуру связи не помню до сих пор.

Врал я чисто. Потому что наполовину не врал вообще.

— Поэтому не было отчетов… — констатировал лейтенант.

— А как я их отправлю Куда закладку класть? Кому? Я даже позывного не помню. — Развёл руками. — Оставалось одно. Делать свою работу. Я её и делал. Воронов, Мельников, Борисов. Вы сами перечислили.

Комсомолец молчал. Соображал.

И вот тут я ступил на очень тонкий лед. Начал торговаться

— Только вы поймите, товарищ лейтенант. Если в Москве узнают про пять месяцев беспамятства, меня отсюда уберут. Сразу. И не посмотрят на результат.

— Вы просите не докладывать? — Митины брови поползли вверх.

— Я предлагаю смотреть на вещи трезво. Память возвращается, работа идёт, связь восстановлена. Какая разница, что было полгода назад?

Комсомолец чуть склонил голову набок, посмотрел на меня внимательно, а потом задал вопрос, который доказывает, что никакой он не дурак на самом деле.

— Что вы хотите предложить взамен, Соколов? Я успел вас понять за то время, которое мы служим вместе.

— А взамен будет первый официальный отчёт. В нём чёрным по белому я подтвержу, что применение оружия по арестованному Борисову являлось вынужденной мерой. Иного выхода у лейтенанта Светлова не было.

Повисла тишина. Мы стояли и смотрели друг на друга, оценивали. При этом оба понимали расклад.

Светлов убил особо важного арестанта. Здесь, от Ивашутина он получил выговор. Вовсе не потому, что генерал-майор так захотел. Думаю, это приказ сверху. А вот что ждет лейтенанта в Москве, от настоящего начальства — большой вопрос. И слово агента, который находится здесь, на месте, там будет весить очень даже много. Тем более, раз я такой молодец, выдавал результат лучше, чем ожидалось.

— Я вас понял, товарищ старший лейтенант, — сказал наконец Светлов. — Но тут встает проблема. Как объяснить ваше молчание?

— Все предельно просто, — пожал я плечами, — Уровень предателей оказал слишком велик. Мельников, Борисов. Я понял после бегства подполковника, что сеть Пророка может распространятся дальше и глубже. Тем более, Мельников из ГУКР. Сами понимаете, гниль могла проникнуть и в Москву. Плюс, чертежи немецкой машины исчезли у нас прямо из-под носа. Это мог быть Борисов, а мог быть и не он. Скажите, я ушел на самый глубокий уровень секретности, но знал, что на меня выйдут. Верил в разумность собственного руководства.

Светлов помолчал еще несколько минут. Затем посмотрел мне в глаза.

— Знаете, товарищ старший лейтенант, вы удивительный человек. Пожалуй, ваша работа и правда очень результативная. Вы делаете такие вещи…— комсомолец покачал головой, — За это время я несколько раз был поражен вашими методами. Думаю, вы нужны стране, нужны партии и Павлу Анатольевичу. Теперь, когда связь восстановлена, вам будет проще выдавать еще больший результат.

Он козырнул, развернулся, двинулся к углу здания. Потом резко остановился, в дав шага оказался рядом со мной.

— Знаете, товарищ старший лейтенант, мне очень интересно, что же вы тут устроили с Борисовым. И с Ратцелем. То, что немца убили именно вы, я не сомневаюсь ни минуты. Другой вопрос — стенограмма допроса уйдет в Москву. Смерть фрица вышла из-под контроля Ивашутина. Однако, я бы очень настоятельно рекомендовал вам в своем первом официальном отчете упомянуть не только о правомерности действий лейтенанта Светлова, но и максимально подробно разложить всю информацию по Борисову и Ратцелю. Самому разложить. До того, как к вам возникнут вопросы. Со своей стороны обещаю, что отчет ляжет на стол Павла Анатольевича до того, как он увидит стенограмму. Всего доброго, товарищ старший лейтенант.

Светлов крутанулся на месте и быстрым шагом ушел со двора. Я остался один.

Стоял, смотрел на пыльную акацию и подводил итоги.

Крестовский мёртв. Борисов мёртв. Воронов, Мельников, Аптекарь, Ратцель — все. Сеть Пророка развалилась целиком, до последнего человека.

Девять месяцев погони закончились сегодня, в известняковой галерее под Дальними Мельницами.

Осталось одно.

В сейфе Гейдельбергского института лежат бумаги, которых в этом мире быть не должно. Оригинал чертежей «Колокола», нарисованный гелевой ручкой в две тысячи двадцать пятом году.

И я их оттуда достану.

Чего бы это ни стоило.