Дальше все происходило очень быстро. События понеслись вперед, как ускоренная перемотка.

Ратцеля колотило настолько сильно, что каблуки выбивали дробь о бетонный пол. Я стоял ближе всех, поэтому среагировал первым. Все должно выглядеть максимально естественно.

Упал рядом с фрицем на колени, перевернул его на бок. Так делают, чтобы человек не захлебнулся слюной. А слюны у него было просто до хрена, она пузырилась и шла потоком, текла по подбородку.

— Врача! — заорал я в сторону двери. — Немедленно врача!

Карасев сорвался с места. Он на бегу перепрыгнул через фрица, все еще бьющегося в конвульсиях, и выскочил в коридор. Уже в следующее мгновение за дверью раздался зычный голос капитана.

— Тараканов! Капитан, твою мать! Срочно фельдшера сюда!

Назаров тоже подключился к процессу. Хотя, толку от этого особо не было. Он подбежал к Ратцелю и замер над подыхающим немцем. Лицо у майора стало белым.

У Светлова вообще приключился шок. Лейтенант с перепугу уронил перо. Оно покатилось по столу, оставляя чернильную дорожку, свалилось на пол. Комсомолец этого даже не заметил. Пялился на бьющегося в конвульсиях Ратцеля круглыми глазами и нёс какую-то чушь:

— Товарищ майор… это… припадок? Может, ложку надо? Между зубов? Я читал…

— Заткнись, лейтенант! — рявкнул Назаров через плечо, — Какая, на хрен, ложка? Это яд! Дураку понятно!

Челюсти у Ратцеля свело намертво. Я подцепил их пальцами, развел. Стандартное действие, любой так поступит, чтобы язык не запал. Осторожно покосился на Сергея Ильича. Он очень вовремя отвлекся на Светлова, который упорно продолжал бубнить про припадки, эпилепсию и ложки.

Рядом растекалась лужа, поблескивали осколки стакана. Разжал пальцы — пустая ампула и отломанный кончик упали в воду, к остальному стеклу.

Руки у фрица связаны спереди, стакан он брал обеими и подносил к лицу. Значит, можно предположить, что раздавил ампулу прямо над водой, а мы прошляпили. Я немца не касался, это все видели.

Судороги пошли на убыль. Тело обмякло, дернулось еще пару раз и затихло.

Сергей Ильич опустился на одно колено с другой стороны от трупа. Уже трупа. Наклонился близко к лицу умирающего. Потянул носом.

Замер.

Потом медленно выпрямился и произнес всего одно слово:

— Цианид.

— Что? — не понял Светлов.

— Цианид, лейтенант, — майор поднялся, отряхивая галифе. — Отравился, гнида. Раскусил ампулу. Только как?

Фельдшер влетел в допросную буквально через минуту. Молодой парень, из недавно прибывших, с брезентовой сумкой через плечо. Опоздал он безнадежно и сам это понял, едва глянул на тело.

Все равно подошел к Ратцелю, задрал веко. Послушал грудь через трубку. Потом глянул на часы над дверью.

— Два часа семнадцать минут. Констатирую смерть.

Светлов на автомате потянулся к перу, чтобы зафиксировать слова доктора в стенограмму. Не нашел его на столе. Растерянно посмотрел на свои руки.

— Тараканов! — рявкнул Назаров в коридор.

Дежурный возник на пороге через секунду. Физиономия у капитана была серого цвета. А когда он увидел Ратцеля на полу и пену на его губах, стала еще серее.

— Слушаю, товарищ майор, — вытянулся он перед Сергеем Ильичом.

— Блок закрыть. Никого не впускать. Караул удвоить. По камерам прямо сейчас провести проверку — в каком состоянии арестованные. Особенно Борисов. Его обыскать повторно. Хоть в жопу ему залазьте, но проверьте каждый миллиметр. Не дай бог и он начнет ножками сучить да пену изо рта пускать. По трибунал пойдешь. Понял?

Распоряжения майора были вполне логичны. Сергей Ильич человек опытный, ему хватило одного взгляда, чтобы понять — немец отравился. А раз отравился, значит, не доглядели. Где-то у фрица была спрятана ампула, которую при обыске не нашли ни мы, ни конвойные, ни дежурный. И раз так вышло с одним, никто не даст гарантии, что со вторым будет иначе.

Где именно Ратцель держал яд — вопрос уже к следствию. Штаны на нем остались свои, те самые, в которых брали. В двойной шов пояса такую штуку зашить — плевое дело. Или в каблук сунуть. Швы при обыске щупают, но не порют, каблуки не отрывают. Пусть до этого сами додумаются. Подсказывать я точно не стану. Мне нужно в ближайшие часы не отсвечивать.

— Есть, — козырнул Тараканов.

— Дальше, — Продолжал Сергей Ильич, — Здесь ничего не трогать. Ни стекло, ни воду, ни стул. Все оставить как есть. Унесут немца, дверь опечатать, ключ мне лично в руки. Но в первую очередь — проверка.

Дежурный еще раз козырнул, на всякий случай, и рванул к выходу.

Сергей Ильич медленно повернулся к нам. Обвел взглядом всю троицу — меня, вернувшегося Карася и Светлова, который на коленях ползал вокруг стола в поисках ручки.

— Все за мной— сказал он тихо. — Выходим в коридор.

Спорить или задавать вопросов никто не стал. Молча выполнили приказ.

Тело унесли на носилках минут через десять. Мы стояли в коридоре у стены и смотрели, как это происходит. Никто по-прежнему не проронил ни слова.

Потом двинулись наверх. Назаров шел впереди, не оглядываясь.

У дверей в оперативную комнату майор остановился, повернулся к нам, окинул всех мрачным взглядом.

— Карасев — в двадцать первый кабинет, — велел Сергей Ильич.— Светлов — в двадцать третий. Соколов — сюда.

Лейтенант растерянно моргнул, Мишка нахмурился. Он, как и я, сразу понял, что происходит. Нас разводят.

— Товарищ майор… — начал Карась

— Молчать, — оборвал его Сергей Ильич. Спокойно, без нажима. И вот это было хуже всего. Спокойный Назаров — хреновая примета, — Берёте бумагу и перо на столах. Пишете объяснительные. Подробно, по минутам. Кто где находился, кто что делал, кто что говорил. Из кабинетов не выходить, пока вам не разрешат. Ясно?

— Ясно, — ответил за всех капитан.

На меня Карасев не смотрел. Не потому, что морда моя его бесила. Он старался не спалиться. Назаров сейчас может заметить любые «переглядки». Потому что майор сам вместе с нами попал в жир ногами. Пожалуй, перед ним мне было даже немного стыдно.

Сергей Ильич дождался, пока мы рассосемся по кабинетам, и только после этого ушел.

Мне досталась оперативная комната. На столе лежала стопка чистых листов, стояла чернильница. Больше ничего и не надо.

Я сел. Придвинул бумагу.

За окном было еще темно. Время почти три.

Так. Что мы имеем?

Меня пока ни в чем не обвиняют. Никого не обвиняют. Арестованный умер во время допроса, значит, все присутствовавшие пишут объяснения. Процедура стандартная. И пишут порознь, чтобы не сговорились. В двадцать первом веке все точно так же, только бумаг приходится писать больше.

Хотя, нет. Одна разница все же есть. В 1944 году из-за неправильно составленной объяснительной можно уехать очень далеко. Или вообще никуда не уехать. Прямо тут, в подвале, и остаться.

Обмакнул перо, написал шапку.

Дальше пошло легко. Время начала допроса. Кто присутствовал. Ход беседы коротко, без подробностей — подробности в стенограмме у Светлова. Просьба подследственного о воде. Распоряжение начальника отдела. Исполнение.

И тут я уперся в стену.

Потому что в объяснительной есть один вопрос, который никак не обойти. Кто производил личный досмотр задержанного при захвате и что при нем обнаружено? Именно то, о чем мы говорили с Мишкой, и договорились, что все беру на себя. Но есть нюанс. Придуманная нами версия, будто Карась флакон потерял, а я подобрал, подразумевает, что меня конкретно обвинили в смерти Ратцеля. А такого пока нет. Что в данном случае напишет Карась? Мы по-любому должны петь одинаково.

Вариантов ровно два.

Первый — промолчать. Написать, что при личном досмотре ничего существенного не обнаружено. Красиво, чисто и держится ровно до того момента, пока кто-нибудь из парней Костенко не вспомнит, как капитан Карасев ковырялся финкой в пальто фрица. А они были рядом. Носили трупы за скалы, вытаскивали лодку на берег, суетились у сарая. Кто-то видел, кто-то нет.

Проверять будут долго. Но проверят обязательно. И тогда всё. Сокрытие вещественного доказательства, а следом вопрос — зачем скрывали?

Вариант второй — написать слегка измененную правду. Ампула обнаружена при досмотре, утрачена при нападении на дороге. Темнота, стрельба из акаций, вываливались из машины, перекатывались за колесо. Могло выпасть что угодно.

Утрата вещдока. Взыскание, выговор, разбор на партсобрании. Неприятно. Зато живые.

Взял перо, покрутил в пальцах.

Тут вот ведь какая штука.

Если написать вторую версию, это идеально объяснит случившееся

При Ратцеле нашли одну ампулу. Значит, фрица снаряжали не абы как, а по полной программе. Человека такого уровня отправляют на чужую территорию с запасом. И вторая ампула, спрятанная где-то, куда обыск не добрался, — уже не загадка, а закономерность.

Тогда смерть немца перестает быть чем-то непонятным. Она превращается в халатность конвоя.

Понимает ли это Карасев? Насколько я его знаю — должен. Мишка не дурак. Он в вопросах вранья под протокол умнее меня раз в десять. Наобум писать не станет. Сядет, просчитает все до мельчайших деталей, придет к тем же выводам, что и я.

Значит, берем второй вариант. Но добавим, что ампулу вытащил Карасев, а потом передал ее мне. И потерял ее я.

Обмакнул перо, дописал абзац до конца.

«При личном досмотре задержанного в подкладке пальто обнаружена стеклянная ампула. Ампула изъята. В ходе нападения на автомобиль на дороге между шестнадцатой станцией и городом утрачена. Об утрате своевременно не доложил, вину признаю».

Поставил точку. Дальше писал уже механически.

Закончил, откинулся на спинку стула. Все. Теперь остается ждать. Я не только убил Ратцеля, но и выиграл время с Борисовым. После случившегося Ивашутин отложит допрос бывшего подполковника, пока не разберется со смертью фрица. Хотя бы на начальном уровне. Отчеты, опять же. Не только мы сейчас объясняемся. Генерал-майору тоже придется несладко. Он по-любому уже отчитался в Москву о взятии столь важного фрица. Теперь будет докладывать о его смерти.

Почти час сидел в одиночестве, потом дверь открылась, вошел незнакомый мне подполковник. Немолодой, поджарый, с тяжелым подбородком и совершенно бесстрастной физиономией. Следом за ним — писарь с папкой. Оба сразу уселись напротив.

— Подполковник Гриценко, — представился офицер. — Объяснительную закончили?

— Так точно.

— Давайте.

Он взял листы, пробежался глазами, выхватывая ключевые моменты.

Дошел до абзаца про ампулу. Остановился. Перечитал.

Поднял на меня взгляд.

— Обнаружили и не доложили, старлей?

— Так точно.

— Почему?

— По дороге в город на нас напали, товарищ подполковник. Потом захват Борисова, потом доставка двоих арестованных. Почти сразу отправились на допрос. Вспомнил только после случившегося в допросной. Кинулся, ампулы нет. Но оправдываться не буду. Виноват.

Гриценко смотрел на меня секунд пять. Потом чуть заметно кивнул. Не одобрительно. Просто отметил для себя.

— Опишите ампулу, — велел он.

— Было темно, могу ошибаться. Длина около трех сантиметров, светло-коричневая. Либо стекло такое, либо сама жидкость.

Говорил, как по тонкому льду шел. Если скажу, что жидкость прозрачная, у подполковника возникнет вопрос — когда я успел ее разглядеть? Ночью в бухте?

— Где именно утрачена? — спросил Гриценко.

— Точно сказать не могу. Держал в кармане бушлата. Мне ее передал капитан Карасев возле сарая. Могла выпасть в машине, могла на дороге. Мы там ползали по земле под огнем.

Подполковник взял у писаря протокол, черкнул что-то на полях, потом вернул обратно. Задал еще с десяток вопросов. Про время, про поведение немца, про то, кто к нему прикасался. Все ровно, буднично, по-бытовому.

Я отвечал коротко и по существу.

— Мы закончили, — сказал он наконец. — Из расположения не отлучаться. Да… Имейте в виду. Пока что вы и капитан Карасев решением генерал-майора Ивашутина отстранены от оперативной работы до окончания проверки. Ваш пропуск в тюремный блок аннулирован. Можете быть свободны, старший лейтенант.

Подполковник кивнул писарю на дверь, поднялся из-за стола и сам пошел к выходу. Через мгновение я снова остался один. Выждал минут пять, затем двинул на поиски Карася.

Мишка обнаружился во дворе, у железного бака с песком. Там, где мы пару часов назад говорили о будущем и «Колоколе». Стоял, смотрел в одну точку и курил.

Я подошел, замер рядом.

Минуту молчали. Оба понимали, что первый вопрос будет важнее всех остальных.

— Написал? — наконец спросил Мишка, не глядя на меня.

— Написал.

— Что написал?

— Ампула была. Ты нашел при досмотре, отдал мне, я потерял во время стычки с Борисовым.

Карась медленно повернул голову. Посмотрел мне в глаза.

И вдруг усмехнулся.

— Ну слава богу, — выдохнул он. — Я то же самое написал, старлей. Слово в слово почти. — Мишка стряхнул пепел, покачал головой. — Знаешь, полчаса над этим листом сидел. Все нутро орало — молчи, дурак, не было никакой ампулы. Так меня учили с малолетства, в самой поганой ситуации идти в полный отказ. А потом подумал: опера Костенко рядом крутились. И если кто-то из них видел, как финкой пальто резал, нам обоим кранты.

— Именно.

— Вот и я про то. — Карасев затянулся. — А еще подумал, что ты обязательно возьмешь вину за утерю на себя. Вот прямо уверен был.

Карась выкинул окурок, тут же полез за новой папиросой.

— Соколов. Только вот какой у меня к тебе вопрос. Ты на хрена нашу договоренность нарушил? Ты мне что сказал? Сначала полный расклад, потом яд. А убил немца до того, как он все рассказал.

Я подумал пару секунд, прежде чем ответить, потом заговорил.

— Он предложил на нас работать. При Назарове. И Сергей Ильич повелся на эту замануху. Кроме того, сам подумай, Ратцель начал торговаться. Майор вроде бы отнесся положительно. И тут немец травится. Бред же. Его самоубийство должно было выглядеть логично. Он решил, что торг не удался, запаниковал, испугался и траванул сам себя.

Карась долго молчал. Потом сплюнул под ноги.

— Ладно. Понял. — Он мрачно посмотрел на меня. — Есть правда в твоих словах. Что дальше делать будем? Борисова у нас можно сказать забрали. Ты же в курсе, что нас вроде как отстранили?

Я не успел ответить, из Управления вышел Сидорчук. Старшина сразу заметил нас с Мишкой и шустро рванул в нашу сторону.

Подошёл, кивнул нам обоим.

— Разрешите покурить с вами, товарищи командиры? Свои кончились.

Мишка молча протянул пачку.

Сидорчук прикурил, затянулся глубоко. Покосился сначала на Карася, потом на меня.

— Говорят, вас отстранили? — голос старшины звучал искренне расстроенным.

— Есть такое, — не стал юлить Мишка.

— Ясно. — Ильич хмыкнул. — То-то я смотрю, вы на месте, курите, воздухом дышите и никуда не бежите.

— Немец в подвале сдох, — сказал Карасев. — Отравился. Мы его допрашивали, значит, с нас и спрос.

— Слыхал,— кивнул Сидорчук, — Говорят, яд проглотил.

— Ну мандец, — Карасев покачал головой, — Контрразведка, мать его так. Не СМЕРШ, а натуральный Привоз. Секретность на высшем уровне. Немец сдох, все Управление уже обсуждает, как и почему.

— Так шила в мешке не утаишь. К тому же, разговор между своих идет. Да тут и без разговоров все понятно, несколько часов начальство на ушах стоит,— Старшина стряхнул пепел. — У нас в тридцать девятом один такой в камере повесился на портянке. А его тогда от макушки до пяток обыскали. Потом месяц разбирались, виноватого так и не нашли. Оно и правильно, чего искать. Помер и слава богу. Одной гнидой на земле стало меньше. Правда, начальству по шапке прилетело знатно.

Ильич затянулся, помолчал. Потом повернулся к Карасеву.

— Товарищ капитан. Думаю, вам надо знать… Борисов бучу поднял.

— Борисов? — уточнил Карась. — Ты уверен?

— Он самый. — Сидорчук сплюнул под ноги. — Что ж я, сволочь эту с кем перепутаю? Мне Тараканов рассказал. Столкнулись с ним у крыльца, я как раз покурить вышел. Около получаса назад. Стоит серый весь, дымит одну за одной. Его тоже теперь трясут — он немца принимал, он опись составлял. Первым делом с Тараканова и спросят, как ампула в камеру попала.

Старшина оглянулся назад, убедился, что поблизости никого нет, затем продолжил.

— Вот от Тараканова и узнал. Говорит: один сдох, а второй теперь скандалит, будто ему тут санаторий. Час назад орал на весь подвал. Требовал начальника контрразведки, кричал, что имеет сообщить сведения государственной важности и готов какой-то схрон показать. Мол, там лежит то, ради чего вся возня. А сейчас мне заявку принесли. На четырнадцать тридцать. Выводка арестованного на местность. Повезут на моей «полуторке». Ну и соответственно я за рулем.

Сидорчук понизил голос.

— Только вот что, товарищ капитан. Маршрут в путевом не проставлен. Написано: следовать по указанию старшего наряда. Старший — Костенко.

— Обычное дело, — пожал плечами Карась. — Сколько раз так ездили.

— Так то мы ездили, — Ильич посмотрел на него в упор. — Опера едут по своим делам, куда — мне знать не положено, я привык. А тут арестанта везут. Государственного. Это, товарищ капитан, совсем другой коленкор.

— Секретность, сам понимаешь, — ответил Мишка, хотя сам тоже слегка озадачился.

— Ага. — Старшина усмехнулся. — Товарищ капитан, вы меня за дурака не держите. Я эти выводки ещё до войны катал. Как оно бывает: сидит урка, ничего не говорит, а потом вдруг вспоминает про схрон и просится показать. А потом по дороге его дружки тут как тут. Мы одного так потеряли, в тридцать восьмом. Оперу голову проломили, машину сожгли, арестант ушёл.

Ильич выкинул окурок в бак.

— Так что маршрут это еще половина беды. Мне другое не нравится. В сопровождении вроде как четверо. Четверо оперов на такого гуся — это не конвой. Это недоразумение.

— Согласен Ильич, — Мишка положил ему руку на плечо. — Но тут понять можно. Генерал-майор торопится. Начальству сейчас позарез результат нужен. Один арестант помер, так хоть со вторым чтоб толк вышел. Вот и гонят, пока гнида не передумала. А с народом у нас, сам знаешь, полный швах. К тому же, Костенко — тертый калач.

Карась был абсолютно прав. Смерть Ратцеля Ивашутина в такое положение поставила, что не позавидуешь. Ему доклад о фрице надо перекрыть чем-то стоящим — вскрытый схрон, изъятые материалы. Тогда разговор с Главным управлением пойдет совсем иначе.

Меня лично другое парит. Как удивительно Борисов подгадал. Думаю, это не совпадение. Бывший подполковник мог узнать о смерти Ратцеля. Как? Да черт его знает. В любом случае он рвется выехать не просто так. Задумал что-то.

— Ты главное настороже будь, —продолжал Мишка наставлять Сидорчука, — Борисов та еще гнида. У него дружки в Одессе остались, среди бандитов. Да и помощнички недобитые тоже ошиваются рядом.

— Понял, товарищ капитан. — Кивнул старшина, — Ладно пойду я, машину проверить надо.

Он козырнул и потопал через двор к гаражу.

Мы смотрели ему вслед, пока он не скрылся за углом. А потом я начал разговор, который Карасеву точно не понравится. Опять.