— Интересно, что они ищут? — проговорил Виталик, когда я пристроилась за ним.

Нам выделили всего три стола, а сзади подъехали ещё две легковушки, из которых тоже выбрались пассажиры и принялись вынимать вещи из салона и багажника.

Один из них начал возмущаться и даже пытался предъявить какую-то корочку, но толку от этого было никакого.

Я тоже приготовила своё удостоверение, чтобы, когда останемся один на один, показать его лейтенанту, который обслуживал наш столик, но очень сомневалась, что это прокатит. А ещё пара бриллиантов в кармашке лежала, и это напрягало ещё больше.

— А кто его знает, — ответил Мирча, — наверное, случилось что-то чрезвычайное. Вон как у Тамары Афанасьевны во все щели заглянули и из карманов заставили всё вытащить. Даже продукты осматривают. Может, где-то банк ограбили? Как в фильме. Там тоже потом на дорогах все машины проверяли, помнишь?

— Нет, — сказал Виталик, — я, наверное, тот фильм не смотрел. А как он называется?

Мирча задумался, но потом отрицательно помотал головой.

— Не помню. Может быть, «Следствие ведут знатоки»?

— Я много серий не видел, — ответил Виталик и, повернувшись ко мне, спросил: — А ты чего такая напряжённая? Хмуришь брови, смотришь, как осматривают вещи. У тебя-то ничего не может быть, чего переживаешь?

Ничего себе. Так у меня на лице всё написано? Но попробуй тут расслабиться, когда уже Мирча положил чемодан на стол и распахнул его. Следующий — Виталик, а потом я. Времени, можно сказать, ноль.

— Слушай, Виталик, — внезапно мне пришла в голову интересная идея, — у тебя ещё плёнки к фотоаппарату остались?

— Одна новая в кассете, — кивнул он.

— А ты можешь её зарядить и, когда я подам знак, сфотографировать нас?

— Кого — нас? — не понял он.

— Меня, вот этого лейтенанта и то, как он начнёт доставать вещи из моего рюкзака.

Виталик вытаращил на меня глаза.

— А за это ничего не будет?

— А что будет? — я попробовала улыбнуться. — Сделаешь один кадр, смотаешь плёнку в кассету и тут же отдашь мне. А дальше я сама разберусь.

— Что-то я не уверен, что это хорошая идея, — ответил Виталик. — А зачем тебе это?

— А тебя не возмущает, что они ковыряются в наших вещах? Это ведь незаконно.

— Почему незаконно? — удивился он. — Милиция имеет право.

— Да не имеет она никаких прав, — уверенно заявила я. — Сделай кадр.

— А они фотоаппарат не отберут? — спросил Виталик, почёсывая нос.

— Максимум плёнку засветят, поэтому я и говорю: сразу кассету смотай и отдай мне. Я тебе другую плёнку куплю и даже десять, вместе с кассетами.

— Десять? — заинтересовался Виталик.

— Двадцать, — пообещала я.

— Ладно, — согласился он.

— Только кадр должен получиться шикарным, — сказала я, — чтобы было чем торговаться.

— Я всегда отлично фотографирую, — сообщил он.

— Ну, что там встали? — перебил наш тихий диалог лейтенант. — Чемодан на стол!

Виталик кивнул и шагнул вперёд.

У него в вещах не было ничего особенного, поэтому досмотр занял не больше двух минут.

— Следующий, — сказал лейтенант и выразительно посмотрел мне в глаза.

Я проделала всё нарочито медленно. Стянула лямку рюкзака с одной стороны, ещё медленнее — с другой. Примерно так, как это делают в фильмах эротического содержания. Только там скидывают бретельки платья, чтобы потом одним движением сбросить его на пол.

Я бросать рюкзак не собиралась. Вынула одну руку и совсем медленно поставила рюкзак на стол.

— Чуть быстрее, — заявил лейтенант. — Ты здесь не одна.

— Что быстрее? — поинтересовалась я.

— Открывай рюкзак быстрее и вынимай все вещи на стол.

— С какой стати? — спросила я, глядя боковым зрением, как Виталик настраивает фотоаппарат.

— Не понял, — произнёс лейтенант. — Что значит «с какой стати»? Открывай рюкзак и показывай.

Виталик поднял голову и глянул мне в глаза, из чего я заключила, что он готов.

— С какой стати я должна вынимать свои чистые вещи на грязный стол? — спросила я. — И с какой стати вы вообще собираетесь меня досматривать? Я что, какая-то уголовница? Я честный гражданин Союза Советских Социалистических Республик, и я, если вы посмеете открыть мой рюкзак и копаться в нём, напишу жалобу на произвол милиции в отдельно взятом регионе.

Вероятнее всего, до лейтенанта не полностью дошёл смысл сказанного. Его глаза округлились, и по лицу забегали желваки.

Он встал на ноги и резко распахнул лямки рюкзака. Потянул за шнурок и вытащил мешочек с наградами, который лежал сверху. В тот момент, когда его рука находилась в рюкзаке, я приблизилась и махнула рукой Виталику.

Не подвёл. Он поднял фотоаппарат, и раздался громкий щелчок. Готово, кадр был сделан.

Но странно, что щелчок оказался таким громким. Когда он фотографировал достопримечательности и нас на их фоне, звук был гораздо тише.

— Это ещё что такое? Фотографировать категорически запрещено. А ну-ка дай сюда фотоаппарат, — произнёс лейтенант требовательным тоном и протянул руку.

Виталик беспомощно глянул на меня.

— Плёнку, — напомнила я ему.

Он буквально за пару секунд скрутил её в кассету и вытащил из фотоаппарата.

Лейтенант, увидев, что делает Виталик, вышел из-за стола, но я подскочила первой и, схватив кассету, развернулась, одарив мента обворожительной улыбкой.

Продемонстрировала ему улику и двумя пальцами опустила её в вырез платья.

Мент мгновенно потерял интерес к Виталику и сосредоточил всё внимание на мне. Сбоку подтянулись ещё два милиционера и три дружинника.

— Немедленно передай плёнку мне, — заявил лейтенант, — или ты думаешь, мы силой её не отберём?

— А в чём дело? — заявила я. — Снимок сделан на память. Отправлю его завтра с нарочным во все центральные газеты. Как родная милиция ковыряется в нижнем белье Героя Советского Союза. — И я, вынув из кармана удостоверение, раскрыла его.

Говорила я громко и отчётливо, поэтому все менты разом развернулись в нашу сторону.

— А теперь попробуйте отобрать у меня плёночку с ценнейшим кадром, и я добавлю к своему заявлению, как вы меня мацали со всех сторон. А мне всего лишь пятнадцать лет. Вот за попытку изнасилования ещё тоже пятнадцать получите.

Я положила удостоверение на стол перед лейтенантом и, раскрыв мешочек, вынула оттуда орден Ленина и звезду Героя, после чего с самым невозмутимым видом стала их пристёгивать к блузке.

— Товарищ капитан, — промямлил лейтенант, глядя на мои действия.

Он проговорил так тихо, что товарищ капитан вряд ли бы его услышал, если бы и дальше продолжал сидеть на стульчике в тени деревьев. Но мой громкий голос, которым я сообщила всему составу, с кем они имеют дело, привлёк внимание и капитана, а потому он довольно-таки быстрым шагом приблизился к нам.

— Что здесь происходит? — спросил он, останавливаясь около лейтенанта.

Я к тому времени уже закрепила даже комсомольский значок и, гордо выпрямившись, сказала:

— Незаконный досмотр Героя Советского Союза. Лично до Брежнева дойду за ваш произвол. У вас нет никаких прав меня досматривать. А ещё у меня куча свидетелей, — я обернулась к автобусу и замолчала.

Гоголь и не мечтал о такой композиции, когда писал свою бессмертную комедию «Ревизор». Только Люся хлопала глазами, пялясь на меня. Она ведь единственная, кто знал о моих наградах. Остальные замерли лучше, чем фигуры мадам Тюссо.

— Она сделала фотографию, когда я вынимал из рюкзака мешочек с наградами, — ещё более тихо проговорил лейтенант, — а плёнку спрятала сюда, — он показал себе на ворот рубашки.

Какой бред. Как можно было бы туда что-то спрятать? Ни в какое сравнение. Вот я спрятала, и грудь напрочь захлопнулась. Просто так уже и не вытащить.

— Хорошая фоточка, — подтвердила я, — Леонид Ильич будет в восторге.

Капитан взял моё удостоверение в руку, и его взгляд стал ещё более хмурым.

— Вы, конечно, извините, товарищ Герой Советского Союза, но мы действуем строго в рамках приказа. Осмотр ваших вещей мы вынуждены осуществить. А плёнку вам придётся отдать. На кадре лицо товарища лейтенанта, а это совершенно недопустимо. Исключительно с разрешения вышестоящего начальства.

Он положил удостоверение на стол и, глянув на лейтенанта, произнёс:

— Суворов, в чём дело? Твой тёзка никогда бы не испугался. У тебя есть приказ, вот и выполняй его.

Не прокатило. Я почувствовала, как по спине потекли холодные ручейки.