Очень любопытно было бы узнать, что мне вкололи такое, от чего я практически мгновенно потеряла зрение. Как ни пыталась разглядеть третьего, который, как оказалось, находился в закрытом гараже и ждал нас, ничего не вышло — лишь блёклые серые пятна. Вроде сознание зацепилось за какую-то грань и не покинуло меня до конца, хотя и проваливалось периодически. Даже голоса различала, но в замедленном воспроизведении, и было непонятно, кто произносил ту или иную фразу. Да и вообще всё было совершенно не ясно.

Перед ними была девушка до двадцати лет. Их было трое, но они приняли решение отключить меня, словно перед ними находился монстр, который, будучи в здравом уме, мог навредить всем троим и уйти.

Так оно на самом деле и было: я нисколько не сомневалась, что справлюсь, но они-то этого не знали.

— Ты ей руки нормально затянул? Не хотелось бы, чтобы она очнулась и умудрилась развязаться, — проговорил один.

— Нормально, да и не очнётся она ближайший час, так что доставим её в целости и сохранности, — ответил другой голос, и я почувствовала, как чьи-то руки шарят у меня между ног.

«Прибью всех троих», — промелькнуло в голове.

Но нет. Раздевать и готовить к употреблению меня никто не собирался. Почувствовала, как вокруг ног обвилась веревка, и коленки туго стянуло.

Прямо подарочную упаковку решили сделать: руки за спиной, ножки связали. В таком виде отбиться от трёх уродов мне явно бы не удалось. Да ещё и в рот вставили кляп.

— А это зачем? — спросил, как мне показалось, Дима.

— Если вдруг очнётся, чтобы не вздумала кричать. Пусть молча едет.

— Ты же говоришь, что не очнётся.

— Не очнётся, — подтвердил, вероятно, тот, который вколол мне эту дрянь. — Надёжное средство, но на всякий случай пусть рот будет закрыт. Это более надёжно.

— Всё равно не понимаю, для чего.

— Чтобы не навредить. Сказано ведь было: ни один волос, чтобы не упал и никаких следов. А если бы она принялась сопротивляться? Пока скрутили бы — вся в синяках была бы.

— А ноги, зачем связал?

— Чтобы не размахивала ими в багажнике, если очнётся. Я ведь говорю: я ей дозу смягчил, она ведь килограммов пятьдесят весит, не больше. А вдруг очнётся и начнёт колотить пятками по багажнику?

— А так не начнёт?

— А я ей коленки у подбородка зафиксирую. Доедет как младенец. И в целости, и в сохранности.

И ведь точно: упаковали как рождественский подарок. Осталось только в коробку положить и ленточками обвязать. Хоть половины слов не разобрала, но общий смысл поняла. Боялись навредить личику, а тот, кому я предназначалась, мог очень обидеться, вот и ширнули какой-то наркотой, от которой даже какая-то эйфория. Что-то вроде того, когда у тебя диарея, а ты успокоительных таблеток целую упаковку кидаешь в рот. И штаны полные, и спокойствие как у удава.

Дурацкое выражение. Тот, кто это придумал, хоть раз в пасть удаву заглядывал? Он же кабана запросто заглотнуть может. Или это про питона? Но какая разница? Удав тоже зубки имеет не мелкие и руку запросто оттяпать может. И в чём его спокойствие заключается? Я вообще этих ползучих не переваривала. Причём как в прямом, так и в переносном смысле.

Во Владике как-то меня позвали в один милый ресторанчик жареного удава попробовать. Попробовала на свою голову. Я по своей простоте душевной думала, что у этой змеюки сплошное мясо, ан нет. Полдня мелкие косточки из нёба выковыривала. Ни в одной рыбе столько нет.

Коленки он у подбородка зафиксирует. Как дышать? Так можно и трупиком доехать, запросто получив асфиксию. Они вообще знают, что это такое?

— Там пара машин из гаражей выползла. Будем ждать или откроем ворота и загоним багажником сюда?

— Нет, не будем ждать. Открывай одну створку.

То есть прокатиться мне предлагалось в багажнике, связанной таким образом, что шансов на освобождение не было, да и тело совершенно не подчинялось. О каком побеге могла идти речь? Хорошо хоть голова не полностью отключилась и делала попытки сосредоточиться. А могли ведь вообще как мешок картошки загрузить, и очнулась бы уже где-то совсем в незнакомом месте. А так хоть какие-то сведения могла почерпнуть.

Раздался скрежет — по всей видимости, открыли ворота. Завёлся двигатель, и чьи-то руки подняли меня в воздух. Опустили на что-то мягкое — хоть на том спасибо, а то ехать и биться об запаску было бы совершенно некомфортно.

Ноги действительно подтянули выше, коленками в подбородок не упёрлась, но и лежать стало совершенно неудобно.

— Нормально. Красивая стерва, я бы с ней развлёкся.

— Чтоб с тобой не развлеклись.

Несколько голосов заржали как лошади в стойле.

Хлопнула крышка багажника, и меня принялось телепать из стороны в сторону.

— А мне всё-таки любопытно, куда она собиралась нырять на сорок метров? — раздался глуховатый голос.

Что ему ответили, я не расслышала, и далее всю дорогу до меня доносился только один голос, из чего я сделала вывод, что этот чудик сидел на заднем сиденье.

— Ну в самом деле, кто лезет на такую глубину? Ныряют метров на пять, на семь и плавают в удовольствие. А на сорок? Я даже представить эту глубину не могу. Пятиэтажный дом — пятнадцать метров, десятиэтажный — тридцать метров. А это сорок. Зачем ей туда нырять?

Минут тридцать они обсуждали именно это, а потом, вероятно, выехали на трассу, скорость увеличилась, и я перестала различать слова.

Сколько в общей сложности мы ехали — неизвестно, да и я проваливалась периодически, словно в ту самую глубину, но, в конце концов, автомобиль остановился, сдал назад, и двигатель заглох.

— Ворота закрой, — раздался чей-то голос.

Багажник открылся, и мне освободили ноги. Не полностью, а только от той верёвки, которая притягивала мои коленки вверх.

Меня, словно тушку, перекинули через плечо — во всяком случае, ощущения были именно такими — и понесли. Сначала человек поднялся по ступенькам, а далее наступил полумрак. То ли в дом внесли, то ли в сарай.

Опустили на что-то мягкое, из чего я сделала вывод, что всё-таки в доме.

— Диван не заблюёт? — спросил незнакомый голос.

— Не должна. С чего ей блевать? От этого никому плохо не было ни разу.

— Смотри. Всё бывает в первый раз. А когда она очнётся?

— Сейчас приведу в сознание. Да и сама должна прийти в себя максимум через полчаса.

— Ладно, пусть полежит. Бриллиант уже осмотрели? Точно из этой партии?

По голове словно молнией шарахнуло. Бриллиант из какой-то партии? И как они могут отличить? Это вообще возможно?

Никто не ответил. Когда пауза затянулась, тот же голос сказал:

— Я не понял. Что молчим?

— Так у неё нет с собой бриллианта. Мы всё осмотрели. В сумочке только два каблука и больше ничего нет, пустая, и платье всё ощупали. И каблуки вскрыли.

Вероятно, я была в отключке, когда меня обыскивали; во всяком случае, этого не помнила. Но каблуки! Вот же суки. Они хоть представляли себе, во что мне обошлись эти туфли?

— Вы что, идиоты? А зачем тогда её сюда привезли? Зачем вообще её катали, если не убедились точно, что бриллиант из тех, которые мы ждём уже две недели?

— Ну, я на глаз вроде как определил, — раздался неуверенный голос Димы.

— На глаз он определил, — незнакомый мужик хмыкнул. — В багажнике смотрели? Может, он там выпал?

— Нет, — ответил Дима, и его быстрые шаги пронеслись по комнате.

Раздался непонятный щелчок, и по комнате поплыл аромат сигареты. Именно аромат, а не удушливо-тошнотворный запах.

— В багажнике нет.

— Идиоты. А где ты с ней встретился?

— В том же кафе. Сидела у окна, кофе пила.

— Мухой туда и осмотреть всё вокруг. Чтобы через полчаса уже вернулся.

Через полчаса? Хотя, если гаражи в противоположной стороне города, то минут за двадцать, вероятно, можно добраться. Но какая голова у этого четвёртого! Я скатала бриллиант в пластилин и заткнула дыру под подоконником. Если не присматриваться, то и не понять. Дима после слов неизвестного, но, вероятно, главного в этой четвёрке, мог теперь землю рыть. Если разыщет и привезёт — не самое приятное будет известие.

Меня оставили в комнате одну; во всяком случае, никаких звуков, кроме тиканья часов, я не слышала. Я попробовала пошевелить руками, почувствовав, что начала приходить в себя, и даже запах от тряпки, которой мне заткнули рот, проявился.

Вроде ещё состояние напрочь пьяное и комната в серых пятнах, но это, видимо, остаточное явление, и минут через сколько-то могли вернуться и зрение, и подвижность. Только и осталось умолять Всевышнего, чтобы Дима подольше повозился с поиском камушка, а в идеале — не нашёл его.

Я потеряла счёт времени, когда кто-то вытянул у меня кляп изо рта и меня привели в вертикальное положение. Серые пятна ещё плавали, но лица я уже могла рассмотреть.

Трое стояли, а четвёртый, видимо главный — да и по возрасту он был гораздо старше остальных, — сидел в кресле напротив.

— Она уже соображает? — спросил он, не оборачиваясь.

— Должна, — ответил тот, кто, вероятно, и вколол мне эту гадость.

Диму и ювелира я уже знала.

— Откуда у тебя это? — спросил главарь, вытянув в мою сторону руку с зажатым между двумя пальцами бриллиантом.

Дима, сука, отыскал всё-таки. Надо было в камере хранения оставить. Понадеялась на прозрачность.

— Бабушка в наследство оставила, — ответила я, лихорадочно соображая, как выкрутиться из этой дурацкой ситуации.

— Это мой бриллиант. И я хочу знать, где находятся остальные.

Его бриллиант? Их действительно можно отличить один от другого? А даже если и так, вряд ли этот гусь видел когда-либо именно эти камни. Возможно, ждали курьера или те ребята в поезде были из его команды. Но в любом случае ситуация вышла из-под контроля. И не просто вышла, а стала совсем хреновой. Вытрясти из человека правду — как два пальца об асфальт, мне ли этого не знать. Это только в кино главный герой стойко молчит, а на деле он может молчать, только если не знает ответов. Хотя и в этом случае он будет отвечать и признается даже в том, что древний потоп — его рук дело.