Утром следующего дня мы отправились на экскурсию в Свиржский замок. Пока ехали, экскурсовод рассказывал о его строительстве, напомнил, что первое упоминание о нём в летописях появилось в 1530 году. Не забыл сообщить также, что строили его русины.

А через тридцать лет экскурсоводы будут рассказывать, что замок основали украинцы ещё в X веке.

Сразу вспомнилась моя поездка с Аланом. Мы отправились туда только для того, чтобы глянуть на места, где снимался легендарный фильм «Д’Артаньян и три мушкетёра». А сейчас никто даже не представлял, что весной следующего года здесь будет жарко.

Пока добирались, я несколько раз прокрутила в голове разговор с Димой и нашла несколько неточностей. А ещё вспомнила взгляд, брошенный на листок, и то, как вопросительно взметнулись у него брови. Странновато.

Кажется, у меня даже начала зарождаться какая-то мысль относительно этого, когда мы выбрались из автобуса и двинулись вслед за экскурсоводом, но, увидев двух парней, стоящих на том самом месте, где отец Д’Артаньяна давал наставления своему сыну, я встала как вкопанная.

— Ева, — поторопила меня Люся, — пойдём, он так интересно рассказывает.

— Плюнь, — ответила я, — через пару лет приедешь, и расскажут ещё интереснее.

Это уж точно. Пока существует СССР, о том, что здесь снимали «Д’Артаньяна», будут смаковать во всех подробностях.

— Что-то случилось? — поинтересовалась подружка.

— Ещё бы, — сказала я, — видишь этих двух патлатых парней?

— Дядечек? — переспросила Люся.

— Ну да, дядечек, — согласилась я, хихикнув, — нам нужно с ними познакомиться.

— Нам нужно что? — Люся отпустила мою руку и вопросительно уставилась на меня.

— Сейчас узнаешь, — ответила я и потащила подружку за собой.

Ещё бы: в руках у одного из них был фотоаппарат, причём не просто фотоаппарат, а «Полароид».

Он как раз нацелился на одну из башенок, чтобы сделать снимок, когда мы с Люсей подлетели к ним, и я, сделав очаровательную улыбку, сказала:

— Привет. В смысле — здравствуйте. А можно вы не будете просто так тратить ваши драгоценные кадры, а сделаете несколько групповых фотографий вместе с нами на фоне этого прекрасного замка?

Дядечка с фотоаппаратом нахмурился и развернулся в нашу сторону. Дядечка… В 1977 году ему было чуть больше сорока. Та же бородка, только не покрытая сединой, и пока ещё чёрные волосы.

Георгий Юнгвальд-Хилькевич. Почти молодой, вполне симпатичный и восемнадцатилетний д’Артаньян. Шутка: это ему по фильму столько, а выглядел он даже старше своих лет.

Но какая удача — сначала встретить Ерёменко с Нигматулиным, а теперь и эту парочку, о которой все заговорят через пару лет.

Глаза будущих знаменитостей глянули на меня, перебрались на Люсю, которая тут же покрылась красными пятнами, и снова вернулись на моё улыбающееся лицо.

— Простите, — произнёс Юнгвальд-Хилькевич, — мне кажется, что я ослышался. Будьте любезны, повторите ещё раз, что вы только что сказали.

Бука.

Я растянула губы ещё сильнее и повторила:

— Здравствуйте.

— Нет-нет, — сказал Юнгвальд-Хилькевич, — после того как вы поздоровались.

Я стрельнула глазами на Боярского и проговорила слово в слово:

— А можно вы не будете просто так тратить ваши драгоценные кадры, а сделаете несколько групповых фотографий вместе с нами на фоне этого прекрасного замка?

Юнгвальд-Хилькевич рассмеялся и кивнул на меня своему спутнику:

— Видишь, Миша, что творится на свете. Девочки желают познакомиться с двумя порядочными джентльменами, и каким занимательным способом!

Люся зарделась ещё сильнее.

— А мы и так с вами знакомы, — заявила я, — заочно. Мы тут на экскурсии, и у нас есть фотоаппарат, но пока мы проявим и напечатаем, боюсь, вы уже покинете эти славные места, а мне бы хотелось, чтобы на нашем совместном фото вы расписались на память.

Озадачились оба.

— Вот как, — с любопытством произнёс Юнгвальд-Хилькевич, — а вы в курсе, сколько стоит фотография этого аппарата? Думаю, нет. В кассете всего лишь восемь фотографий. Предложите хотя бы одну причину, почему мы должны с вами согласиться и потратить их на вас.

— Ну, во-первых, — сказала я, — потому что вы — Юнгвальд-Хилькевич, а это, — я кивнула на Мишу, — Михаил Боярский, и вы приехали сюда, чтобы на месте подобрать декорации для своего нового фильма.

— Действительно неожиданно, — проговорил Юнгвальд-Хилькевич, — но это вы могли прочитать в «Советском экране». Приятно, что вы запомнили и наши лица, но это ещё не повод.

Жлоб. Не повод ему. Через сорок лет в Евпатории, в одном милом ресторанчике, я оказалась за соседним столиком с Боярским. И каким бы ни был он знаменитостью, а с удовольствием сфоткался со мной на память, правда, на мой смартфон.

Сейчас они оба пока почти неизвестны и могли бы с удовольствием согласиться на предложение двух очаровательных барышень, так нет — повод им дай.

Я раздумывала меньше секунды. Полезла в сумочку и, выудив своё удостоверение, ткнула им в развёрнутом виде прямо под нос строптивому режиссёру. И выпалила на одном дыхании:

— Я Герой Советского Союза.

Глаза обоих будущих знаменитостей скрестились на удостоверении.

Юнгвальд-Хилькевич взял его в руки, прочитал, полюбовался на мою фоточку, сверил с оригиналом и, оглянувшись на Боярского, сказал:

— Убила наповал. Действительно, это серьёзный аргумент, чтобы мы поступились своими принципами.

Надо же, принципы у него. Едва не хохотнула.

Он вернул мне удостоверение и поинтересовался:

— И где вы желаете с нами сняться?

— Прямо здесь, — показала я на место перед ступеньками, там, где в самом начале фильма д’Артаньян едва не свалился со своего нелепого коня.

Я оглянулась и, заметив молодого человека, стоящего в сторонке, подозвала его:

— Юноша, позвольте вас на минутку. Пожалуйста, снимите нас на этом фоне.

Сказать, что я была разочарована, — ничего не сказать. Подумала: «Вот они, первые цветные фотографии в этом мире». Ага, как бы не так. Палароид оказался древнее мамонтов, и фотки не такими себе представляла. Лица, конечно, прекрасно получились, но, чёрт возьми, это ведь был импортный фотоаппарат, а снимки выползли из него мало того что чёрно-белые, так ещё и маленькие. Увы, пришлось довольствоваться такими.

И Юнгвальд-Хилькевич, и Боярский пожелали иметь по фотографии с Героем Советского Союза, и отщёлкали четыре штуки. Оба расписались на наших фотографиях, а я оставила свой автограф им на память.

И машинально весело пропела:

— Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс

И в ваших жилах тоже есть огонь,

Но умнице Фортуне, ей-богу, не до вас,

Пока на белом свете есть Гасконь.

— Подождите, подождите, — тут же встрепенулся Боярский, — что это за стихи?

— Э-э-э… — протянула я.

Ну, нужно быть такой дурой, чтобы спеть то, что ещё не существует! Вот решат что эта песня кому-то принадлежит и вставят нечто другое. А там ещё что пойдёт кувырком.

— Ничего, — проговорила я, махнула рукой на прощание и, схватив Люсю за руку, потащила подружку за собой.