В древней библиотеке

И пристал ковчег безгреховного Воя к островам, поделавшимся из макушек высоких Араратских гор. И сказал младший сын Воя с именем Хан — здесь будем жить со своим приплодом и эта присноблаженная земля и еврейцев, и нас, кумирников, кто кланяется мрачным идолищам. И стало так!

И поименованы те острова Ханаанскими, ибо Хан, и эдемскими, ибо здесь пречудные животные и диковинные птицы, великолепный парадиз и цветы, и истекают чистые ручьи.

Но яростный Тот, кто Имя, через века, сказал кумирникам, что сю эдемскую землю он обетовал для всевечного присноблаженства еврейцев — приплода старшего сына безгреховного Воя с именем Ним. А кумирникам достоит уйти, иначе все они загибнут от карающей десницы его…

* * *

Теперь мне всё стало ясно!

Во время великого Потопа, ковчег праведного Воя наконец-то пристал к прекрасным островам — Раю с его чудесными животными, птицами, растениями и хрустальными источниками. Острова эти являлись верхушками ушедших под воду высоких Араратских гор и на них вместе со всеми выгрузились и два сына Воя со своими семьями — иудей Ним и язычник Хан, по имени которого те острова и были названы Ханаанскими. Потомки Нима молились Тому, кто Имя, а потомки Хана своим идолам. Но спустя много лет Тот, кто Имя вдруг сообщил, что этот Рай он обещал только иудеям, а язычники отсюда пусть проваливают куда хотят, пока он их всех не того…

А потом… сюда с Материка явились атланты, как они сами себя называли, со своими Титанами и каким-то образом эвакуировали всех: язычников — потомков Хана, и иудеев — потомков Нима, к себе на Материк. Можно сказать спасли их всех от неминуемой расправы и гибели от руки Того, кто Имя. Как бы он их различал, если они уже и сами себя не различали, жили да жили себе бесконфликтно и толерантно, переженились все… Видимо атланты приплыли сюда на кораблях. Да, были у них корабли, деньги-то морские змеи подарили мне именно с кораблекрушений.

Остальное я уже знал… Титаны под управлением атлантов насыпали Сулойские горы, отгородив от основного Материка эвакуационную зону, построили нашим предкам Сулойскую дорогу и… исчезли. Куда? Почему? Когда? Об этом я надеялся узнать, когда наша маленькая экспедиция доберётся до Материка за Сулойскими горами.

А сейчас я находился в огромном полуразрушенном здании, заваленном мелкими осколками песчаника из которого оно когда-то было построено, и свитками, рассыпающимися от малейшего прикосновения. Похоже здесь была общественная библиотека, свитков было очень много.

Бумага, на которой они были написаны, что-то, типа, египетского папируса, испытания временем не выдержала. Слишком здесь было влажно, слишком долго эти свитки лежали, считай, под открытым небом. Однако, если хорошо пошарить рукою в слое праха и пыли, можно было наткнутся на круглые кожаные футляры-тубусы, в которых находились свитки, сделанные не из папируса, а из пергамента — хорошо выделанной кожи каких-то животных. Сохранность этих свитков и текстов на них была великолепной! Такие футляры, если я их находил, я сразу откладывал в сторону, а после, читал, читал, читал!

Какое же это наслаждение… Я с сожалением оторвался от очередного свитка. Это была «Трактация о толках» неизвестного древнего автора — весёлый искромётный памфлет о слухах. Впечатление такое, что Владимир Семёнович Высоцкий идею своей знаменитой песни «И словно мухи тут и там…» взял именно из этого произведения, а-ха-ха!

И я вышел из развалин библиотеки, было уже пора идти на ужин, приготовленный баричем Заи.

На райском берегу

Когда морские змеи привели нашу лодку к этому берегу, был уже поздний вечер. Мы устали и наших сил хватило только на установку палатки прямо на берегу Океана и лёгкий ужин практически в полной темноте.

А утром…

Я увидел яркое высокое солнце, но жарко не было. Ласковый прохладный ветерок с моря не давал разогреться телу до пота. Сказочный климат! Лёгкие, кристально чистые бирюзовые волны от мощного кораллового рифа, образующего небольшую бухту, накатывали на белый коралловый песок роскошного пляжа. Линия яркой тропической растительности вдоль пляжа была пронизана пением экзотических птиц и одуряющими запахами невиданных по красоте цветов.

Барич Заи тоже уже встал и соображал завтрак. Пик Нифф ещё спал в палатке. Пусть! Я взял острогу и намерился добыть в Океане что-нибудь съедобное на завтрак.

— Кто скажет Рая нет, тот мне не друг! — громко прокричал я и понёсся к воде!

Плюх! Плюх! Брызги до неба! Какой восторг!

Я быстро доплыл до кораллового рифа и затаился с острогой в небольшой, но очень симпатичной пещере. Я же кобра и мог сидеть здесь сколько угодно. Ага! А вот и моя добыча приплыла… Оранжево-красный, весь в светло-голубых точках коралловый окунь полметра в длину. Хороший экземпляр!

Бросок! Удар! И окунь уже бился на моей остроге.

Я кое-как выволок сильную рыбину из воды. Барич Заи тут же ловко почистил и разделал добычу, промыл большие куски в солёной воде и положил их на разогретую сковородку с каплей масла. Над пляжем поплыл волшебный запах свежей жареной рыбы. На запах из палатки тут же выполз Пик, здрассте вам, голод не тётка!

А после завтрака мы начали обследование острова. Молча, а то вчера я так наговорился…

Свадебный репортаж

После тёплой встречи с морской змеёй Пеламедой и её товарками в Океане, сразу за устьем Реки, мне пришлось несколько часов кряду с борта нашей надувной лодки делать подробнейший светский репортаж о свадьбе принцессы-кобры Шуи Сисс, на которой я, якобы, был сам. По десять раз по просьбе восторженной публики я повторял мельчайшие детали и отвечал на вопросы — а как был устроен головной убор невесты? А не беременная ли была Шуи? А что подавали к праздничному столу — лягушек, мышей, крысят и ещё что? Бр-р-р…

И еще несколько часов кряду, когда я уже окончательно обалдел, морские змеи ещё обсуждали между собою все эти детали и показывали друг-другу как та самая коварная удавица, из-за которой раньше страдал молодой муж Шуи, будучи тоже приглашённой на свадьбу, сердито на всех шипела — ш-ш-ш, а потом лопнула от злости и зависти! И это было апофеозом всего действия и повторялось слушательницами тысячи раз.

И только потом нас отпустили, взяв с меня обещание, что если ещё что-то вспомню, чтобы немедленно… и наконец-то мы поплыли к Ханаанским островам. Вот и приплыли сюда уже почти ночью.

Находки

Всего Ханаанских островов пять. Все примерно одинаковые — океанская бухта, коралловый пляж, тропическая флора и абсолютно непуганая яркая фауна, которая людей совсем не боялась. Серьёзных хищников на островах не было.

Мы сейчас находились на самом большом острове. Здесь, кроме жилья, ещё, видимо, была администрация, школа, капище, торговля и общественная библиотека. Практически всё было построено из песчаника и уже давно практически развалилось.

Что-то обнаружить было ещё можно, но нужно искать. Так, на импровизированный помост рядом с нашей палаткой через некоторое время легли — кожаные футляры-тубусы со свитками из пергамента, ножи со сгнившими деревянными ручками, небольшие бутыльки с драгоценной алой краской, добытой из моллюсков, незнакомые монеты в странного вида небольших керамических горшочках. Я бы не стал брать эти тубусы и горшочки, они только место занимали, но мистер Сойер, для кого весь этот хабар и предназначался, при последней нашей встрече, а я торопился, сунул мне в руку записку, написанную им от руки:

«Дорогой Экола! Умоляю стоя на коленях! Когда берёте любые монеты, берите и всё что вокруг них — кошельки, бумажки (возможно, расписки!) и т.д., как бы странно они не выглядели. Это лучшие доказательства подлинности и легальности монет — без этого на аукционах кисло! Это же касается любых других артефактов. Искренне ваш, Милтон Сойер».

В общем всё было понятно, детали порой были важнее самого предмета. Он специалист, ему виднее. Да мне и не трудно, пусть. Кроме самих свитков и монет ещё будут ему тубусы, горшочки и бумажки!

Что ещё? Нашли мы кое-какие письменные принадлежности — чернильницы, ручки с железными перьями, песочницы. Столовое серебро — двух- четырёхзубые вилки, ложки, лопатки непонятного назначения. Какие-то культовые предметы с капища. Всё это забыли или бросили скорее всего при эвакуации. Эвакуация, это же не катастрофа, когда вообще всё оставалось на местах.

Мы загрузили всё найденное в большой холщовый мешок, завязали его сверху, как мешок с картошкой, и я написал на боку мешка найденной алой краской — ХАНААН.

И что дальше? А дальше, мы будем выполнять установления Того, кто Имя…

* * *

Он же «…сю эдемскую чищобу обетовал для всевечного присноблаженства еврейцев»? Обетовал!

Значит мы со временем построим на Ханаанских островах шикарные дорогие виллы, дома отдыха и санатории для богатых негоцеев, их много было в Союзе и в неприсоединившихся западных окумах, и все в основном иудеи. И будет здесь как в Окуме Йётселькя, только в сто раз лучше!

Может и мы с Ани какое-нибудь скромное бунгало для себя здесь построим, хотя мы и не евреи.

— Смотри вокруг, запоминай, тебе здесь придётся много строить, — сказал я пока ещё ничего не понимающему Пику Нифф, — И корабли строить и красивые здания.

Древнеиудейские святыни

Бозмен, штат Монтана, США

Когда мистер Милтон Сойер увидел перед собой большой холщовый мешок, прочёл надпись на нём и понял, что в нём лежало, будучи уже по отдельности разложенное на полу, он, просто, молча рухнул на колени. Так учил его делать папа Изя Сойер, покойный предводитель иудейского еврейства штата Северная Каролина при встрече с артефактами, значимыми для мирового иудейства. Он уже всё понял, что это, откуда и чьё.

Ханаан — земля обетованная, обещанная евреям самим Иеговой! Потерянный Рай, древняя родина всех евреев, куда пророк Моисей вывел своё неспокойное племя после 40-летних скитаний по пустыне. В этих местах родился Иисус Христос и большинство библейских персонажей. Именно в Ханаане было придумано первое фонетическое письмо от которого произошло большинство современных алфавитов. Именно в Ханаане появилась Вера, от которой вели свои корни две крупнейшие мировые религии. Именно в Ханаане впервые научились пересекать моря. Именно в Ханаане — «стране пурпура», впервые получили драгоценный алый краситель из моллюсков для царских тканей.

Мистер Сойер уже отчётливо представлял огромный зал, а то и отдельный корпус в своём новом антикварном центре, который срочно нужно было перепроектировать. «Стена плача» в древнем Иерусалиме, вот был ближайший, но весьма бледный аналог того, что сейчас лежало у на полу его антикварного магазина.

«Каждая вещь — в отдельном саркофаге под бронированным стеклом, — думал мистер Сойер, — Простое стекло евреи разнесут нахрен при молениях. Этого мне ещё здесь не хватало, еврейских молений, но деваться некуда, тут всё… такое».

Но под это дело можно было продавать всё что хочешь и как хочешь, никто и пикнуть бы не посмел. Как же можно было тронуть владельца древне-еврейских святынь⁈

Свой антикварный аукцион! Своя академия для подготовки специалистов! Можно было себе представить, сколько новых отелей придётся строить в Бозмене, когда сюда хлынут ортодоксальные и просто евреи со всего мира. Они же ещё и жертвовать будут! Евреи любили жертвовать на Веру, их так с детства учили. Только собирай эти пожертвования, не зевай!

Свитки! Кумранские⁈ Пусть филологи и учёные-библеисты теперь разбираются. В футлярах-тубусах. О-о-о, тех самых! Абсолютная достоверность! Письменные принадлежности, которыми эти свитки написаны! Что тут ещё доказывать, какую нах подлинность? Всё ведь итак видно!

Столовое серебро⁈ Чьё? Кому принадлежало? Ну конечно Иисусу Навину! Сам-то пророк Моисей, он сорок лет руками манну собирал в траве, а Иисус Навин уже на серебре ел, исторический факт! Иисус Навин, он же завоеватель Ханаана, на чём ему ещё было есть? Докажем! А зачем, собственно, доказывать? Итак всё было ясно. Продать это серебро в музеи? Да ни в коем случае!

Культовые предметы с языческих капищ Ханаана⁈ Те самые, которые пророк Моисей анафемствовал⁈ О-о-о, он же в руках их держал, бросая! И ногами топтал перед сожжением! Да, это они, те самые, 100%! Какие же ещё⁈ Видимо какие-то не успел сжечь и вот они!

Алая краска в древних бутылочках! Та самая! Конечно же та, из моллюсков!

Монеты Ханаана! Они в тех самых керамических кошельках! И с расписками — имена, даты. О-о-о, Господь всех иудеев Иегова, о, папа Изя, это же абсолютная достоверность! О, мой мальчик Экола, ты услышал меня, ты прочитал мою записку…

А я стоял и думал: возможно, память лучше всего живёт не в тишине руин, а там, где её видят.