Семь часов. Несколько минут назад, Дилан сказал, что мы бродим по городу уже чертовы семь часов. Что удалось найти за это время? Практически ничего ценного, если брать меру из прошлых времен, либо уйму драгоценностей, если судить по нынешнему курсу.

Мы добыли одежду, в основном для меня, Леи и Мишель. Я нашла два тюбика зубной пасты и целую упаковку новых зубных щеток. Не буду думать о том, что у пасты вышел срок годности еще в прошлом году, это меньшее из зол. Полтора года назад мне пришлось вырвать зуб у Леи. Никогда не думала, что это настолько ужасное и грязное мероприятие. Я никогда не боялась стоматологов, приходила, открывала рот, ждала немного и уходила с умопомрачительной улыбкой. А теперь стоматологи нам только снятся, и то в кошмарах. Я видела, как больной зуб может добить человека. У Леи была лихорадка, она толком не спала и не ела. Практически не пила воду и страдала. Щеку разбарабанило так, что было ужасно неудобно забираться ей в рот. Нам с Мишель пришлось связать тетю, ведь она билась, как гладиатор, посадила мне два синяка, а подругу поцарапала до крови. Я дергала ее зуб плоскогубцами, о существовании которых даже не догадывалась в мирной жизни. К счастью, Лея тогда потеряла сознание, и я доделала работу с более покладистым пациентом. Поэтому гигиена рта – одно из самых важных мероприятий, которым нельзя пренебрегать.

Очередное здание встречает нас, когда солнце уже клонится к закату, а туман становится плотнее. Дилан, как и все предыдущие часы, молча идет передо мной, открывает дверь, освещает пространство внутри бессмертным фонариком, потом отходит в сторону, пропуская меня вперед.

За все эти часы мы почти не разговаривали. Дилан отдавал короткие приказы, я безропотно их выполняла. Сначала думала, что Дилан начнет разговоры о прошлом, но он даже не намекал на былое. Ведет себя так, будто мы действительно познакомились недавно. Даже не знаю, как к этому относиться. С радостью, что он не будет больше рвать струны моей души? Или с досадой, что мы окончательно разошлись и нас больше ничего не связывает?

Утираю пот со лба и удобнее подтягиваю рюкзак. Почему так жарко и тошно?

Первый этаж не приносит нам ничего, поднимаемся на второй, и вдруг Дилан резко останавливается и показывает мне знак рукой, который, вероятно, означает – стоп. Замираю прямо на соседней ступени и прислушиваюсь. Сначала тишина кажется оглушающей, а потом напряженный до максимума слух различает шуршание и какой-то писк.

Легко касаюсь руки Дилана, он тут же поворачивается.

– Что там? – едва слышно спрашиваю я.

– Сейчас узнаем, – отвечает он и медленно продолжает путь по лестнице.

Окружающую нас темноту рассеивает только одинокий луч фонарика, иду практически на ощупь, стараясь не оступиться. Чем выше поднимаемся, тем более отчетливо слышим звуки. Я даже не могу передать, на что они похожи. Совершенно хаотичные, тихие. На втором этаже несколько дверей распахнуты настежь. Всего две закрыты.

Дилан вырубает фонарик и убирает его, здесь достаточно света, который проникает из открытых дверей. В коридоре раскидана обувь, книги, какие-то тряпки. На стенах виднеется уже давным-давно засохшая кровь. Слева лежит скелет, его пустые глазницы смотрят на нас и будто предупреждают – не ходите туда, но Дилан все равно медленно продвигается вперед. Крадусь след в след и стараюсь угомонить колотящееся сердце. Оно тарабанится так громко, будто в его планы первым пунктом вписано – выдать нас.

Как же мне не хочется идти ни в одну из квартир, но мы неумолимо приближаемся к той, из которой разносятся уже более громкие… стоны.

Дилан останавливается, следую его примеру и немного отклоняюсь, когда лицо Дилана практически касается моего.

– Доставай пистолет, стрелять разрешаю только в случае смертельной опасности. Держись за мной.

Коротко и ясно.

Достаю оружие и сжимаю рукоять так, что пальцы начинают неметь. Наверное, следовало сказать Дилану, что стрелок из меня никудышный. В мишень еще попаду, а в движущуюся фигуру, вряд ли. Сообщу потом, сейчас время не самое подходящее.

Дилан достает пистолет и в следующее мгновение скрывается в «шумной» квартире. Переступаю порог и замираю. Чудики. Трое черных чудиков исхудалые до ужаса, они будто стали превращаться в мумий. Двое из них были когда-то взрослыми, а третий – ребенком. Один из больших чудиков утробно стонет и ползет к нам. Его крючковатые пальцы цепляются за пол и с неимоверным трудом подтаскивают тело на пару сантиметров. Двое других уже слишком засохли. Их тела двигаются, но не критично, шевеление больше похоже на спазмы, а не на попытку добраться до нас.

– Что с ними? – спрашиваю я, опуская пистолет.

– Голод, – отвечает Дилан и достает из набедренного кармана нож, лезвие около двадцати сантиметров сверкает, поймав сквозь грязное окно луч заходящего солнца.

– Они не опасны? – еле слышно интересуюсь я и присаживаюсь на корточки. Наклонив голову, разглядываю черную кожу, похожую на урюк. Она сморщилась и облепила каждую кость в теле. Вот что нужно было снимать в фильмах ужасов, а не каких-то там клоунов и чужих.

– Пока не нашли еду.

Дилан опускается на колено рядом с ползучим и вонзает ему в глазницу лезвие. То же самое делает с двумя другими чудиками. Как ни в чем не бывало поднимается, обтирает лезвие, убирает нож и говорит:

– Здесь могут быть лекарства, чудики, можно сказать, охраняли дом.

Я же не могу отвести взгляда от трех тел. Из них даже кровь не вытекает. Если бы они пролежали здесь еще пару лет, то высохли бы полностью? А если бы они поели? Что тогда? Снова стали бы носиться, как Усэйн Болт?

Безумный мир.

Дилан что-то говорит, но я не могу отвести взгляда от тел. Он будто присох к мумиям, которые еще семь лет назад были людьми, жили обычную жизнь, ходили в школу и на работу, навещали родственников. Может, бродили по паркам, выгуливали собак.

Дилан возникает перед глазами и только его лицо возвращает меня в реальность.

– Октавия, нужно проверить квартиру и пройти по остальным. Эти чудики могут быть не единственными.

Утираю пот со лба и киваю.

– Поняла.

– Смотри в оба, – просит он.

– Поняла, – как попугай повторяю я.

Дилан медлит, не отходит и не отводит взгляда.

– Я не знаю, как ты жила все эти годы, но могу сказать одно – ты привыкнешь, – мягко, но уверенно обещает он.

Глядя в глаза, которые слишком часто снились мне, произношу:

– Это невозможно.

– Я думал, что никогда не найду тебя, но даже это стало возможным.

Фыркаю.

– Это скорее я тебя нашла.

– В любом случае, ты снова рядом, – будто лаская словами, произносит Дилан.

Он внимательно вглядывается мне в глаза, осматривает лицо, будто пытается запомнить каждую черту.

– Это уже ничего не значит, – тихо говорю я, хотя…

Не знаю, в какой момент мы перешли на шепот и оказались так близко друг к другу, что я почувствовала его дыхание на своем лице.

– Я бы с этим поспорил.

– Ты бы хоть с чем поспорил.

Поднимаюсь в полный рост, отступаю на шаг и тут же отправляюсь в одну из комнат. Я практически сбегаю и приказываю себе не думать про Дилана.

Не нахожу ничего интересного и отправляюсь в ванную, там, за зеркалом на полках стоят баночки с таблетками, крем для рук и зубная нить. Собираю все и закрываю дверцу. Вскрикиваю. В отражении на меня смотрит белый чудик. В одно мгновение вспоминаю, что он не видит меня и не слышит – ушей и глаз ведь у него нет. Протяжно выдыхаю и боком обхожу его. Откуда он здесь вообще взялся? Как я его не заметила? За тюлем что ли прятался? Такой же худой, как и черные чудики, но этот ходячий.

Не успеваю выйти из ванной, как на ее пороге появляется Дилан. Он быстро осматривает меня и спрашивает:

– Ты как?

– Тут беленький, – отвечаю я, указывая пальцем на идущего в нашем направлении чудика.

– Главное, не касайся его, пошли.

– А гуманитарная помощь? – спрашиваю я.

Дилан глубоко вздыхает и спрашивает:

– Рита уже и тебе мозг вынесла?

– Не особо, но она бы попросила вынести мозг беленькому.

Уголок губ Дилана приподнимается, не успеваю увидеть, улыбнулся ли он полноценно, Дилан обходит меня и навсегда обезвреживает чудика-альбиноса.

В этот день мы принесли много полезного. Док был рад лекарству, которое я нашла. Лея поблагодарила за одежду и спросила, не нашлось ли кошачьей еды для Шерстяного, услышав отрицательный ответ, немного огорчилась, но тут же начала мерить обновки, которые неизвестно кто носил до нас. Мишель спала, поэтому мы с тетей переговаривались шепотом. Я слушала о том, как прошел ее день, и ощущала, что у меня совсем не осталось сил. Не знаю, с чего это, я всегда была достаточно выносливой, а сейчас – расклеилась.

Когда поздний вечер уже начал перетекать в ночь, мне совсем поплохело, я поняла, что дело не в усталости. Что-то не так. Заболела? Только этого не хватало.

Войдя в ванную комнату, в которой из крана бежит только ржавая ледяная вода, я подошла к зеркалу и не узнала себя. Щеки красные, глаза, будто меня только что разбудили. Взгляд расфокусирован.

Что со мной не так?

Стук в ванную заставляет вздрогнуть, приоткрываю дверь и выглядываю наружу. За порогом стоит Элеонора.

– Этажом выше вода не ржавая, – говорит она. – Мы все помылись там, Лею я тоже сводила еще днем.

Тетя успела рассказать мне, что провела много времени с Элеонорой, говорит, что она добрая и милая.

– Спасибо, – искренне благодарю я.

Элеонора с подозрением разглядывает меня и спрашивает:

– С тобой все нормально?

– Да, – отмахиваюсь я. – Помоюсь, поем, посплю и все будет отлично.

Выдавливаю из себя улыбку, но есть вероятность, что она больше похожа на оскал.

Элеонора, слава ее такту, не достает меня и просто уходит. Забираю с собой полотенце, нижнее белье, которое сегодня нашла, кусковое мыло и выхожу из ванной. Освещая путь фонариком, поднимаюсь на этаж выше. В здании никого, кроме нас, но даже эта мысль не может заставить полностью расслабиться. Я словно сжатая пружина.

Нахожу открытую квартиру и добираюсь до ванной. Включаю воду, она действительно не ржавая, но холодная. И такая сойдет. Нужно смыть с себя пот и грязь прошлых дней. Кладу фонарик на одну из полок, забираюсь под ледяные струи и мне становится легче. Жар как будто уменьшается, на коже появляются мурашки. Тратя последние силы, намыливаю волосы и наклоняю голову под ледяной поток. Не задерживаюсь надолго и выбираюсь из душевой. Повязка на плече намокла так, что теперь я легко снимаю ее, не оттягивая кожу, которая и без этого болит.

– Вот черт, – шепчу я.

На месте, где было ранение от пули, немного оцарапавшей меня, теперь черное пятно, с ярко красными краями. Все воспалено. Хватаю фонарик с полки и почти впритык подношу его к руке. Это и есть причина моего хренового самочувствия? Я прибью Дока.

Натягиваю трусы и топ, заматываюсь в полотенце, сгребаю грязную одежду и складываю ее сбоку. Постираю завтра, сегодня у меня есть дела поважнее, например, придушить докторишку, который занес мне инфекцию в рану.

Открываю дверь ванной, но выйти не могу, ведь по ту сторону стоит Дилан. Направляю фонарь ему в лицо и грубо спрашиваю:

– Дилан, какого черта ты тут делаешь?

– Стою в очереди, – спокойно отвечает он, отодвигая фонарик в сторону. – Мы пришли последними, остальные уже… – Он замолкает и подходит ближе. – Это еще что такое?

Да. Чернющее пятно на плече невозможно не заметить. Отвожу взгляд в сторону и отвечаю:

– Когда мы бежали из Луча, в меня немного попала пуля.

– Немного? – злясь спрашивает Дилан и касается ладонью моего лба. – У тебя жар, я же говорил, не ходить со мной в город.

– Ты много чего говорил.

– Прекрати.

Дилан хватает меня за руку и тащит за собой, что-то бубня под нос.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, пытаясь удержать полотенце.

– Веду тебя к Доку, он поможет.

– Не уверена.

– Док – единственный врач, доступный нам. – Отрывисто говорит Дилан и едва слышно добавляет: – Придется вырезать.

– Чего?! Что ты только что сказал?

Дилан так и не отвечает. Протаскивает меня по лестнице, коридору, через квартиру, которую мы заняли и без стука входит в комнату Эрика. Пытаюсь отнять руку, но в это время норовит упасть полотенце, хватаю его и пинаю Далана по икре. Ему плевать. Док сидит на кресле рядом с кроватью, дремлет.

– Док, у нас тут беда, – говорит Дилан.

Старик разлепляет сонные веки и сладко потягивается. А я чувствую, что у меня больше нет сил на борьбу с Диланом. Перестаю вырываться, но мысли не успокаиваются, придумывают, как я отомщу Дилану. Планы начинаются от подбросить острый камень в ботинок, до четвертования.

– Что случилось? – спрашивает Док, пряча зевок за кулаком.

Без лишних слов, Дилан показывает на мое плечо.

– Дьявол, – выдыхает Док. – Это же…

– Да, – перебивает его Дилан. – Надо резать.

– Что резать? – спрашиваю я и начинаю пятиться назад, но Дилан так крепко держит меня, что становится больно.

– Надо как можно скорее, – тараторит Док, соскакивает с места и бежит вон из комнаты.

– Да отпусти ты, – прошу я и наконец-то получаю долгожданную свободу. – Что вы там резать собрались?

Несмотря на всю усталость и упадок сил, я готова сражаться. Не позволю им издеваться надо мной.

Дилан тяжело вздыхает, взъерошивает волосы, так, как делал это раньше, и поворачивается ко мне. Смотрит уверенно и прямо в самую душу. Он видит, как мне страшно, но начинает отвечать на вопрос:

– У тебя будет заражение, если…

– Нет, – пищу я и делаю шаг назад. Сжимаю узел полотенца так крепко, что ткань скрипит.

– Октавия, послушай…

– Иди в зад! Я не дам себя резать!

Пытаюсь обойти Дилана, чтобы покинуть комнату, но он встает на пути и не дает прохода.

– Уйди, – прошу я, глядя ему в глаза. – Не ты решаешь, что, кто и когда будет вырезаться из моего тела.

– Ты умрешь.

– И ты умрешь. Мы все умрем. И…

В комнату входит Док, тут же бросаюсь к двери, но Дилан будто ожидал подобного, ловит меня поперек талии и утаскивает на кресло, в котором пару минут назад сидел Док. Дилан почти забирается на меня сверху. Я, как рыба, запутавшаяся в сетях, чем больше брыкаюсь, тем сильнее запутываюсь.

– Да он даже не доктор! – кричу я. – Ветеринар.

– Фактически, – произносит Док с извиняющейся улыбкой. – Я помощник ветеринара.

Замираю и перевожу внимание на Дока.

– Издеваешься? – задыхаясь от страха, спрашиваю я.

– Нет.

– Вы не будете меня резать, – рычу я. – Я буду кричать.

– Я предупредил остальных, чтобы они не входили, – проговаривает Док. Дилан кивает ему и не сводит с моего лица холодного взгляда.

– Изверги, – рычу я и пытаюсь укусить Дилана, чтобы он ослабил хватку. Не получается. Не дотягиваюсь!

Дилан всовывает мне в руку бутылку с мутной жидкостью, от которой разит алкоголем.

– Я не пью, – бросаю я.

– Это внутренняя дезинфекция, – объясняет Док.

– Тебя научили этому в ветеринарной школе? – с издевкой спрашиваю я.

– Я учился онлайн.

– Ты…

– Пошутил, – быстро поправляется Док. – Так сказать, разбавил обстановку.

Хреново у него это получается.

Дилан мягко касается моего подбородка свободной рукой, поворачивает лицо к себе и приказывает:

– Пей. Так будет немного легче. – Он будто гипнотизирует меня голубыми глазищами. Бесит и раздражает.

– Не указывай мне, – злюсь я.

– Пей, – давит он.

– Ненавижу тебя.

– Знаю. Пей.

Делаю первый глоток, и горло тут же обжигает. Морщусь, кашляю и отворачиваюсь.

– Еще, – говорит Дилан и подсовывает мне бутылку вновь.

– Сам пей. – Отворачиваюсь, но горлышко так и маячит перед глазами.

– Пей. Или я залью насильно, – на полном серьезе угрожает Дилан.

Поворачиваюсь к нему и вкладываю в свой взгляд всю злость. За прошлое, за годы, которые провела без него, за то, что происходит здесь и сейчас.

Делаю второй глоток, и в это время Дилан спрашивает у Дока:

– Принес горелку?

– Конечно, – отвечает тот.

Не успеваю проглотить пойло, давлюсь и спрашиваю:

– Вы меня еще и жечь собрались? Вообще охренели?!

– Нет, – произносит Док. – Это для ножа. Ну и для кожи потом.

– Док, ты ее пугаешь, уймись.

Док кивает и раскладывает на полу полотенце. На него опускает нож, нитки, хирургическую иглу. Отворачиваюсь, чтобы не видеть, что он там еще принес. Я понимаю, нужно с раной что-то делать, но не уверена, что Док справится. Мне страшно, а сейчас станет еще и больно. В груди все горит. Из-за местной анестезии или жара? Не понятно.

– Ненавижу, – шепчу я и зажмуриваюсь. Чувствую, как слезы собираются под закрытыми веками.

– Прости, – так же тихо шепчет Дилан.

Открываю глаза и гляжу на Дилана глазами кота из Шрека.

– Только если ты не будешь меня резать, – говорю я. – Тогда прощу.

– Я и не буду. Док все сделает сам.

– Говнюк.

– Вот те на, – произносит Док, чем привлекает наше внимание. Одновременно оборачиваемся, когда он спрашивает: – Это она?

Непонимающе хмурюсь, а Дилан вообще не удивлен вопросу и только отвечает:

– Да, Док, это – она, – произносит Дилан и тут же отдает команду: – Начинай.

Меньше чем через минуту, по дому разносится крик адской боли. Не проходит и двух, как я теряю сознание.