Глава 4 Шавцихе

На рассвете за мной пришли молча.

Ни торжественного прощания, ни последнего разговора, ни хотя бы той жалкой вежливости, которой обычно прикрывают чужую жестокость. Просто дверь открылась, и на пороге появился седой управляющий в тёмном камзоле.

— Княгиня Орбелиани, карета готова.

Княгиня.

Ещё вчера это слово, наверное, было частью чужой власти. Сегодня звучало как насмешка.

Я стояла посреди комнаты в дорожном платье Тамары — тёмно-синем, почти чёрном, с высоким воротником и тугими рукавами. Служанки собирали мои вещи быстро, старательно не глядя в глаза. Платья, гребни, несколько книг, шкатулка с двойным дном, где теперь лежало письмо прежней Тамары.

Я не позволила им забрать письмо.

Оно было у меня под корсажем, у самого сердца.

«В Шавцихе дети».

Эта строка жила внутри меня всю ночь. Не давала уснуть. Не давала испугаться до конца. Потому что страх за себя — липкий, холодный, унизительный. А страх за детей, которых ты даже не видела, странным образом заставляет держать спину ровнее.

У выхода из дворца стояла карета с гербом Арагвели — чёрный дракон, сомкнувший крылья вокруг алого камня. Я остановилась перед дверцей и посмотрела на этот знак.

Ещё одна клетка, украшенная гербом.

Во дворе было сыро. Туман полз по камням, цеплялся за копыта лошадей. Слуги стояли у ступеней, стража — у ворот. Все знали, что происходит. Все видели, как из дома вывозят ненужную жену.

Левана не было.

Я сказала себе, что мне всё равно.

И почти поверила.

Но где-то глубоко, там, где ещё болела не моя память, что-то дрогнуло. Тамара, наверное, ждала бы его. Хотя бы издали. Хотя бы у окна. Хотя бы один последний взгляд — не холодный, не княжеский, человеческий.

Я подняла подбородок.

— Поехали.

Управляющий помог мне сесть. Дверца закрылась. Колёса скрипнули.

Дворец Арагвели начал отдаляться.

Высокие стены. Серебряные крыши. Башни, на которых в утреннем свете дремали каменные драконы. Там осталась чужая жизнь, чужой брак, чужая боль. И всё же, когда ворота закрылись за каретой, внутри меня что-то оборвалось так резко, будто на самом деле меня не вывезли — отрезали.

Я прижала руку к запястью.

Метка под рукавом была горячей.

Чёрное крыло и тонкая линия, похожая на детскую ладонь.

«Шавцихе признала тебя раньше, чем ты вошла в её ворота».

Слова Левана возвращались снова и снова.

А что, если это не признание?

Что, если это ловушка?

Дорога сначала шла через город. Узкие улицы просыпались: торговцы открывали лавки, женщины выливали воду на каменные ступени, дети гнались за собаками. Кто-то узнавал герб на карете и кланялся. Кто-то замечал меня за стеклом — и отворачивался слишком быстро.

Новости летят быстрее лошадей.

К полудню город остался позади.

Начались холмы, потом виноградники. Чёрные лозы тянулись по склонам, как старые пальцы. Между ними стояли каменные башенки, маленькие часовни, высохшие колодцы. Ветер пах землёй, дымом и терпким виноградным листом.

Красиво.

Так красиво, что становилось ещё больнее.

В моём мире после развода я ехала в старой маршрутке с двумя сумками у ног. За окном были серые дома, мокрый асфальт и реклама доставки пиццы. Я тогда тоже смотрела в стекло и думала: как странно, мир не рухнул. Люди идут, машины едут, кто-то покупает хлеб. А внутри тебя уже нет прежней жизни.

Теперь за окном были горы и драконьи земли.

Но чувство было тем же.

Меня выгнали.

Только теперь — в сказку, которая слишком сильно пахла смертью.

К вечеру карета начала подниматься в горы. Дорога стала хуже. Колёса проваливались в ямы, лошади фыркали, кучер всё чаще крестился странным жестом — двумя пальцами касался лба, губ и груди. Сопровождающие стражники, которых Леван всё-таки навязал мне, переговаривались тише.

Я откинула занавеску.

Впереди, за серым туманом, на уступе горы стояла крепость.

Шавцихе.

Чёрные башни поднимались из скалы, как обгоревшие кости. Стены были высокими, неровными, будто их строили не люди, а сама гора вытолкнула из себя камень и приказала ему стать домом. Над воротами висел старый герб Орбелиани — не дракон, а раскрытая женская ладонь, над которой горела звезда.

И от этой звезды у меня внезапно защипало глаза.

Не мои воспоминания.

Тамара когда-то стояла здесь ребёнком. Маленькая девочка с косой, в светлом платье, рядом женщина с тёплыми руками. Смех. Запах свежего хлеба. Солнечные пятна на камнях.

Потом воспоминание изменилось.

Та же крепость. Только ворота заколочены. Чёрные ленты на башнях. Женщина с тёплыми руками лежит на белой ткани. Кто-то шепчет: «Источник высох. Род наказан».

Я вздрогнула.

— Княгиня? — спросил управляющий напротив.

Я только сейчас вспомнила, что он ехал со мной.

— Что с источником? — спросила я.

Он побледнел.

— С каким источником?

— С тем, который высох.

Управляющий отвёл глаза.

— В Шавцихе много старых сказок.

— Я спросила не о сказках.

Он поджал губы.

— Источник Орбелиани молчит больше двадцати лет. После смерти вашей матери, княгиня.

Моей матери.

Тамариной.

Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел моего лица.

Значит, Тамара потеряла мать. Потеряла дом. Потом мужа. Потом, возможно, саму себя.

Сколько раз можно оставаться без всего и всё ещё продолжать дышать?

Карета остановилась у ворот.

Никто не вышел навстречу.

Только ветер.

Он выл в щелях башен, будто крепость дышала сквозь сломанные зубы. Стражники переглянулись. Один из них спрыгнул с коня, подошёл к воротам и ударил кулаком по чёрному дереву.

— Открывайте именем князя Арагвели!

Ничего.

Он ударил снова.

— Открывайте!

Ворота скрипнули сами.

Медленно. Тяжело. Без человеческой руки.

Стражник отшатнулся.

Кучер выругался шёпотом.

А я почувствовала, как метка на запястье нагрелась почти до боли.

Не приглашение.

Проверка.

Я вышла из кареты сама, не дожидаясь поданной руки. Ноги затекли после долгой дороги, подол цеплялся за камни. Но я пошла вперёд.

— Княгиня, — управляющий схватил меня за рукав. — Позвольте сначала осмотреть…

Я посмотрела на его пальцы.

Он тут же отпустил.

Вот так. Хорошо. Учимся.

Я переступила порог ворот.

И крепость вздохнула.

Я клянусь — вздохнула.

Где-то глубоко под землёй прошёл низкий гул. Пыль посыпалась с арки. В окнах без стёкол мелькнул синий огонёк и исчез. Стены, чёрные и мёртвые снаружи, внутри оказались испещрены тонкими прожилками, похожими на высохшие вены.

Шавцихе смотрела на меня.

Не глазами.

Камнем. Воздухом. Тишиной.

Я остановилась посреди двора.

— Я пришла, — сказала я тихо.

Стражники за спиной нервно зашевелились. Управляющий пробормотал что-то о сумасшествии.

А крепость ответила.

Двери главного дома распахнулись.

Одна створка сорвалась с нижней петли и ударилась о стену. Изнутри вырвался запах пыли, сырости, старого дерева и трав. Не мёртвый запах. Заброшенный, да. Но под ним было что-то живое. Тёплое. Как дыхание человека, который слишком долго притворялся трупом.

На пороге стояла старуха.

Маленькая, сухая, в тёмном платье и сером платке. Лицо — в глубоких морщинах, глаза — чёрные, острые. В руках она держала тяжёлую связку ключей, хотя двери, кажется, открывались без неё.

— Долго же ты добиралась, девочка, — сказала она.

Управляющий возмутился:

— Перед вами княгиня Орбелиани!

Старуха даже не посмотрела на него.

— Передо мной та, кого дом впустил. Остальные могут постоять снаружи.

Я вдруг поняла.

— Марта?

Её лицо дрогнуло.

— Значит, письмо нашла.

Я кивнула.

И в этот момент всё стало слишком настоящим.

Не бред. Не сон. Не последняя вспышка умирающего сознания.

Марта. Шавцихе. Письмо. Дети.

Я сжала руки.

— Они живы?

Старуха бросила быстрый взгляд на стражников и управляющего.

— Стены здесь тонкие только для тех, кого дом любит, княгиня. Для остальных они слишком хорошо слышат.

Я поняла.

— Мои вещи занести в дом, — приказала я, не оборачиваясь. — Стража может возвращаться.

Управляющий побагровел.

— Князь Леван велел оставить охрану.

— А я велю возвращаться.

— Но…

Я повернулась к нему.

Не знаю, что было в моём лице. Наверное, усталость. Злость. Страх, затвердевший до камня. Но он замолчал.

— Передайте князю Арагвели, — сказала я, — что в доме, который он отдал бывшей жене, его приказы больше не живут.

Марта хмыкнула.

Стражники переглянулись. Им очень хотелось спорить, но ещё сильнее — уехать до темноты. Это было видно по глазам. Шавцихе пугала их больше, чем гнев Левана.

Через полчаса двор опустел.

Карета уехала. Стражники исчезли за воротами. Управляющий последним сел в седло, бросив на меня взгляд, в котором было и осуждение, и облегчение.

Когда ворота закрылись за ними сами, громко, окончательно, у меня внутри что-то сжалось.

Я осталась.

В проклятой крепости.

С сумками, письмом мёртвой женщины, меткой на руке и старухой, которую все считали сумасшедшей.

— Ну что, — сказала Марта. — Добро пожаловать домой.

Я хотела ответить, что это не мой дом.

Но стены тихо зашептали.

Сначала я решила, что это ветер. Потом различила слова. Чужой язык — резкий, древний, полный шороха камней и треска огня. Я не знала его. И всё равно понимала.

«Вернулась».

У меня пересохло во рту.

— Что они говорят?

Марта посмотрела на стены.

— Если слышишь — сама знаешь.

— Я не Тамара.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

Старуха долго смотрела на меня. Очень долго.

Потом подошла ближе и неожиданно взяла моё лицо в ладони. Её пальцы были сухими, тёплыми, пахли полынью.

— Тамара умерла бы молча, — сказала она тихо. — А ты приехала с огнём в крови. Дом редко ошибается, девочка. Люди — да. Драконы — постоянно. Дом — почти никогда.

У меня задрожали губы.

— Я не знаю, что делать.

— Знаешь. Просто пока боишься.

— Я даже не понимаю, где я.

— В месте, где тебя не выбросили, а ждали.

Эти слова ударили больнее, чем все оскорбления Совета.

Потому что я не была готова к доброте.

К грубости — да. К предательству — да. К опасности — уже почти да.

Но не к тому, что старая незнакомая женщина в проклятой крепости посмотрит на меня так, будто я не ошибка, не чужая душа, не лишняя жена, а кто-то, кому можно открыть дверь.

Я отвернулась.

— Покажи мне дом.

Марта не стала делать вид, что не заметила моих слёз.

И за это я была ей благодарна.

Шавцихе внутри была огромной. Слишком огромной для двух женщин. Широкие коридоры, потрескавшиеся фрески, лестницы, уходящие туда, где не должно было быть этажей. В некоторых комнатах мебель была накрыта белыми полотнами. В других стояли пустые детские кровати. Я задержалась возле одной из них, но Марта мягко коснулась моего локтя.

— Не сейчас.

— Там были дети?

— Здесь много чего было.

— Марта.

Старуха вздохнула.

— Здесь был род. Шумный, гордый, дурной до безобразия. Женщины Орбелиани рожали не только детей, но и клятвы. Мужчины чаще всего их нарушали.

Я почти улыбнулась.

— Звучит знакомо.

— Все родовые истории похожи, если снять с них гербы.

Мы прошли мимо зала с высохшим фонтаном. В центре чаши лежали серые листья, хотя деревьев рядом не было. На стене над фонтаном была высечена та же ладонь со звездой.

Метка на запястье снова кольнула.

— Это источник?

Марта помрачнела.

— То, что от него осталось.

Я подошла ближе. Каменная чаша была холодной. Пустой. Но когда я наклонилась, на самом дне мелькнуло отражение.

Не моё.

Детские глаза.

Я резко отшатнулась.

— Там кто-то есть.

— Не смотри долго, — сказала Марта. — Дом показывает не только то, что есть. Иногда то, чего боится.

— Дети в безопасности?

Марта молчала слишком долго.

— Насколько возможно в доме, который ищет Совет.

— То есть нет.

— То есть они живы.

Вечер окончательно опустился на Шавцихе. Марта отвела меня в комнату на втором этаже. Не роскошную — простую, с камином, тяжёлой кроватью, старым сундуком и окном на горы. На столе уже стоял ужин: хлеб, сыр, миска горячей похлёбки.

— Ешь.

— Я не голодна.

— Все, кто говорит так после дороги, потом падают в обморок в самый неподходящий момент. Ешь.

Я послушалась.

И только когда первая ложка горячей похлёбки обожгла язык, поняла, что не ела почти сутки.

Марта сидела напротив и вязала что-то серое, похожее на детский шарф.

— Леван знает? — спросила я.

— О чём?

— О детях.

Спицы замерли.

— Если бы знал, здесь уже стояли бы его люди. Или люди Совета. Иногда разница только в гербе на плаще.

— Тамара хотела ему сказать.

— Тамара много чего хотела. Хотеть — не значит успеть.

— Она боялась его?

Марта подняла глаза.

— Она боялась, что он не поверит.

Почему-то это оказалось ещё хуже.

Я отодвинула миску.

За стеной что-то скрипнуло.

— Это дом? — спросила я.

— Дом.

Скрип повторился.

Потом — тихий звук.

Всхлип.

Я застыла.

Марта тоже.

Её лицо стало каменным.

— Тебе нужно спать.

— Это ребёнок.

— Тебе показалось.

За стеной снова заплакали.

Тихо, сдавленно, так плачут дети, которые уже знают: если плакать громко, придут плохие взрослые.

Я поднялась.

— Где они?

Марта встала передо мной.

— Не сейчас.

— Где они?

— Они не готовы.

— К чему? Ко мне?

— К любой взрослой женщине, которая может привести за собой смерть.

Слова были жестокими. Но честными.

Я посмотрела на закрытую дверь. Плач стал тише, будто ребёнок зажал рот ладонью.

И во мне что-то оборвалось.

Я больше не была женщиной из маршрутки, которая везёт две сумки после развода. Не была Тамарой, молча умирающей в золотой клетке. Не была княгиней, изгнанной в проклятую крепость.

Я была просто взрослым человеком, который слышит, как за стеной плачет ребёнок.

— Марта, — сказала я. — Я не знаю, как быть хозяйкой крепости. Не знаю, как быть княгиней. Не знаю, как управлять магией. Но я знаю одно: если ребёнок плачет за стеной, я не лягу спать.

Старуха закрыла глаза.

На её лице отразилась такая усталость, будто она держала этот дом на плечах много лет.

Потом Марта вытащила из кармана ключ.

— Дом уже решил, — прошептала она. — Я просто надеялась, что у нас будет ещё одна ночь.

— Для чего?

— Чтобы подготовить их к тебе. И тебя — к ним.

Она подошла к книжному шкафу, стоявшему у дальней стены. Провела пальцами по корешкам старых книг, нажала на один — с пустой обложкой, без названия.

Шкаф дрогнул.

Каменная стена за ним разошлась узкой тёмной щелью.

Изнутри пахнуло холодом, пеплом и детским страхом.

Плач оборвался.

Я взяла свечу.

Марта коснулась моей руки.

— Не делай резких движений. Не повышай голос. И что бы ни случилось — не смотри Темуру прямо в глаза, если он начнёт шипеть.

— Шипеть?

Ответ пришёл раньше, чем она успела сказать.

Из темноты вспыхнули два жёлтых глаза.

Потом ещё одни — серые, огромные.

И ниже, у самого пола, что-то маленькое, покрытое тёмной чешуёй, судорожно втянуло воздух.

Я сделала шаг внутрь.

Комната была круглой, низкой, освещённой синими линиями защитного круга на полу. Внутри круга сидели трое детей.

Мальчик лет двенадцати поднялся первым. Худой, с растрёпанными тёмными волосами, босой, в старой рубашке. Его пальцы были сжаты, ногти чуть удлинились, стали похожи на когти. На скулах проступила чешуя.

— Уходи, — сказал он.

Голос был хриплым. Злым. Испуганным.

За его спиной девочка лет девяти прижимала к груди тряпичную куклу. Она смотрела на меня так, будто видела не лицо, а всё, что под ним.

А у её ног дрожал маленький драконёнок.

Не игрушечный. Не сказочный.

Настоящий.

С тонкими крыльями, прижатыми к бокам, с мокрыми от слёз глазами.

Лука.

Я поняла это сразу.

Сердце болезненно сжалось.

— Я не причиню вам вреда, — сказала я тихо.

Мальчик оскалился.

— Все так говорят.

— Темур, — прошептала Марта.

— Молчи! — он не обернулся. — Ты привела её!

Я опустилась на корточки, хотя Марта резко втянула воздух. Хотела быть ниже. Не нависать. Не быть ещё одной взрослой тенью над их головами.

— Меня зовут…

Я замолчала.

Арина? Тамара?

Кто я для них?

Девочка с куклой вдруг сказала:

— Ты не она.

Марта побледнела.

Темур замер.

Я медленно повернула голову к девочке.

— Что?

Она смотрела прямо в меня. Спокойно. Страшно спокойно.

— Ты не та, которая плакала у двери. Но дом тебя пустил.

У меня похолодели руки.

Темур сделал шаг вперёд.

— Не подходи.

— Я и не подхожу.

— Ты отдашь нас Совету?

— Нет.

— Лжёшь.

— Нет.

— Все взрослые лгут!

Он поднял руку.

Пламя родилось у него на ладони мгновенно — синее, злое, живое. Не как огонь в камине. Это было нечто другое. Магия, страх и ярость, сжатые в детской руке.

Марта вскрикнула:

— Темур, не надо!

Но он уже ударил.

Огонь сорвался с его ладони и полетел прямо мне в лицо.