Глава 3 Письмо Тамары Орбелиани

«Если ты читаешь это, значит, я не выдержала. Или они всё-таки убили меня».

Я перечитала строку трижды.

Не потому что не поняла.

Потому что слишком хорошо поняла.

Бумага дрожала в пальцах. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как где-то за стеной потрескивает огонь в камине. Или это не камин? Может, весь этот дом дышал? Может, дворец Арагвели был живым существом, огромным, каменным, равнодушным — и сейчас просто наблюдал, как одна женщина читает послание другой женщины, мёртвой или почти мёртвой.

Я опустилась на край кровати.

Тамара Орбелиани писала неровно. Некоторые буквы срывались вниз, словно рука у неё слабела. На бумаге были тёмные пятна. Не чернила. Я не хотела думать, что это кровь.

«Я не знаю, кто ты. Не знаю, откуда придёшь и почему сможешь открыть шкатулку. Но если источник пустил тебя в моё тело, значит, он выбрал не смерть. Значит, у нас ещё есть шанс».

У нас.

Я прижала письмо к груди и закрыла глаза.

— Тамара, — прошептала я. — Что с тобой сделали?

Ответа не было.

Только зеркало напротив дрогнуло, будто по его поверхности прошёл ветер. Но отражение осталось моим — её лицом, моими глазами, чужой бледностью.

Я снова посмотрела в письмо.

«Не верь Левану».

Пальцы сами сжались.

«Не потому, что он чудовище. Это было бы проще. Чудовищ легко ненавидеть. Леван хуже — он человек, который умеет быть честным там, где это не ранит его гордость. Он не лжёт сам, если может позволить другим солгать за него. Он не убивает руками, если можно отвернуться и не видеть, как тебя убивают».

Я медленно выдохнула.

Больно.

Странно, но мне было больно не только за себя. За неё. За женщину, которая, видимо, до последнего пыталась оправдать мужчину, разрушившего её.

Я знала это.

Я тоже когда-то говорила: «Он не плохой. Просто запутался». Потом: «Он устал». Потом: «Ему сложно». Потом: «Я, наверное, сама виновата, что он перестал хотеть домой».

Женщина может годами строить для мужчины оправдательный дом. Кирпичик за кирпичиком. А потом однажды проснуться под его обломками.

«Не верь Совету. Они называют себя хранителями равновесия, но равновесием здесь называют молчание женщин, послушание детей и страх младших родов перед старшими».

Я сглотнула.

За окнами сгущался вечер. Небо стало тёмно-бордовым, будто кто-то разлил по горизонту вино. Внизу, во дворе, слышались голоса. Стража. Слуги. Кареты. Жизнь дворца продолжалась, как будто сегодня никто никого не приговорил к изгнанию.

Как будто я просто перестала быть женой.

Как будто женщина после развода исчезает не сразу — сначала её выносят из дома вещами, бумагами, взглядами, а потом удивляются, почему она больше не отвечает на своё прежнее имя.

«И главное — не верь женщине с золотыми глазами».

Кетеван.

Я почувствовала, как по коже пробежал холод.

«Она улыбается так, будто просит прощения. Но её жалость пахнет ядом. Если она рядом с Леваном, значит, они уже начали. Если она носит ребёнка, значит, времени почти не осталось».

Письмо едва не выпало у меня из рук.

Ребёнок.

Значит, Тамара знала? Или подозревала?

Я прочла дальше.

«Ребёнок Кетеван — не то, чем его назовут перед Советом. Не наследник. Не дар крови. Не новая надежда рода Арагвели. Я не успела узнать всё. Но знаю: им нужен не младенец. Им нужен сосуд».

Сосуд.

Слово было мерзким. Холодным. Неживым. Так не говорят о ребёнке. Так говорят о чаше, о банке, о вещи, которую можно наполнить чем угодно.

Я вспомнила руку Кетеван на животе. Красивый жест. Тёплая улыбка. Слёзы.

И то, как она прошептала мне: «Ты пожалеешь, что не умерла тихо».

Пальцы онемели.

«В Шавцихе дети».

Я замерла.

Вот оно.

То, ради чего мёртвая женщина писала сквозь страх, слабость и, возможно, боль.

«Трое. Темур, Мариам и Лука. Если они ещё живы. Если Марта смогла удержать защитный круг. Если стены крепости не предали нас, как люди».

Марта.

Имя отозвалось в памяти тела слабым теплом. Старая женщина с шершавыми ладонями. Запах трав. Голос: «Не плачь, княгиня. Слёзы здесь слышат не только живые».

«Темур будет кусаться. Не ругай его. Он уже видел, как взрослых просят о милости, а потом бросают в клетку. Мариам будет молчать. Она видит больше, чем должна видеть девочка. Если она скажет, что в комнате кто-то есть, — верь ей. Даже если комната пуста».

Я читала и всё сильнее чувствовала, как внутри меня что-то меняется.

Ещё час назад Шавцихе было просто названием. Проклятой крепостью. Безумным выбором, сделанным из злости, гордости и отчаянного желания не взять подачку у мужчины, который растоптал жену.

Теперь там были дети.

Трое детей, которых я не знала.

И женщина, которой уже не было, просила меня о них.

«Лука маленький. Он не виноват в том, что в нём течёт опасная кровь. Если Совет узнает, что он жив, они придут первыми за ним. Не отдавай его. Что бы тебе ни сказали. Кто бы ни просил. Даже Леван».

Леван.

Имя будто обожгло.

Я подняла глаза на дверь, словно он мог стоять за ней.

«Я хотела рассказать ему. Больше раз, чем могу признать без стыда. Стояла у его дверей. Писала письма. Сжигала их. Думала: если он узнает про детей, он защитит. Потом поняла — Леван защищает только то, что считает своим. А меня он своей уже не считал».

У меня защипало глаза.

Не от жалости. От злости.

Потому что это было слишком знакомо. Страшно знакомо. Мужчина может годами жить рядом с женщиной и не видеть, как она исчезает. Может думать, что знает её, потому что знает, где она сидит за столом, как подписывает письма, какое платье надевает на приём. Но не знать, чем она дышит ночью. Чего боится. Что прячет. За что готова умереть.

«Если ты другая — прости меня».

Я задержала дыхание.

«Я чувствую, что кто-то может прийти. Не дух. Не призрак. Живая душа. Чужая. Сильнее моей. Если это случится, не думай, что украла мою жизнь. Моей жизни почти не осталось. Возьми то, что сможешь. Моё имя. Мою кровь. Мой дом. Только не бери мою привычку молчать».

Письмо расплылось.

Я всё-таки заплакала.

Тихо. Без всхлипов. Слёзы просто покатились по лицу, горячие и злые.

— Я не знаю, как, — прошептала я. — Слышишь? Я ничего не знаю. Я не умею в вашу магию. Не знаю законов. Не знаю, кто враг, кто нет. Я даже в этом платье дышать не могу.

Бумага молчала.

Я сжала её осторожнее.

— Но молчать я правда больше не умею.

За дверью раздался стук.

Я вскочила так резко, что письмо едва не выпало. Сердце ударило в горло.

— Княгиня? — послышался голос служанки. — Князь Леван просит принять его.

Просит.

Интересно, сколько власти нужно мужчине, чтобы его приказы звучали как просьбы?

Я быстро сложила письмо и спрятала его за корсаж платья. Бумага легла к коже холодным прямоугольником.

— Пусть войдёт.

Дверь открылась.

Леван вошёл без сопровождения.

И комната сразу стала меньше.

Он переоделся после Совета. Теперь на нём был тёмный дорожный кафтан без парадного серебра, но от этого он не выглядел менее властным. Скорее наоборот. Меньше князя — больше мужчины. Опасного. Усталого. Живого.

Я ненавидела, что часть меня — не моя, Тамарина — всё ещё отозвалась на его появление больным, преданным теплом.

Вот оно. Самое страшное в любви к тем, кто тебя ломает: тело помнит нежность даже тогда, когда разум уже собрал доказательства преступления.

— Завтра на рассвете тебя отвезут в Шавцихе, — сказал он.

Ни приветствия. Ни вопроса, как я. Конечно.

— Вы пришли сообщить расписание моей ссылки?

Он задержал взгляд на моём лице.

— Ты плакала.

Я почти рассмеялась.

— Удивительно, правда? Женщина после публичного развода иногда плачет. Запишите это в законы Совета.

Леван помолчал.

— Я не хотел, чтобы всё вышло так.

Эта фраза была почти такой же мерзкой, как слёзы Кетеван.

Я медленно подошла к столику, взяла бокал с водой. Рука дрожала, и я поставила его обратно, так и не выпив.

— А как вы хотели? Чтобы я улыбнулась? Поблагодарила за пять лет содержания? Пожелала здоровья вашей истинной паре и её ребёнку?

При слове «ребёнок» что-то мелькнуло в его глазах.

Гордость?

Тревога?

Или вина?

— Кетеван не виновата, — сказал он.

Вот теперь боль пришла настоящая.

Острая. Чужая и моя одновременно.

Сколько раз женщины слышали это? Она не виновата. Так получилось. Чувства не выбирают. Сердцу не прикажешь. Будь выше. Не унижайся. Прими достойно.

Я посмотрела на Левана и впервые позволила себе не прятать презрение.

— Конечно. Виновата, видимо, я. За то, что мешала вашему счастью, будучи вашей женой.

Он шагнул ближе.

— Тамара…

— Не надо.

— Ты изменилась.

Я улыбнулась.

— А вы заметили? Как неожиданно. Жаль, что для этого понадобилось развестись со мной перед всем Советом.

Он сжал челюсть.

— Ты говоришь не как раньше.

«Раньше», наверное, она молчала. Раньше она ждала. Раньше она подбирала слова так, чтобы не задеть его усталость, не разозлить его род, не показаться навязчивой, жалкой, неудобной.

Раньше она умирала.

— Люди меняются, князь Арагвели, когда их ставят на колени. Иногда они встают другими.

Леван отвёл взгляд первым.

Маленькая победа. Жалкая, ненужная, но я удержалась за неё, как за перила над пропастью.

— Шавцихе опасна, — сказал он после паузы. — Я назначу охрану.

— Нет.

— Это не обсуждается.

— Тогда зачем вы пришли? Сообщить, что даже после развода будете решать, кто стоит у моих дверей?

— Я не позволю тебе умереть из упрямства.

Я медленно вдохнула.

Внутри шевельнулось письмо. Холодной бумагой у сердца.

«Леван защищает только то, что считает своим».

— Я больше не ваша, — сказала я.

Он замер.

Эти слова, кажется, попали туда, куда не смогли попасть ни мои насмешки, ни требования, ни кровь на свитке.

Впервые он выглядел не разгневанным.

Растерянным.

Будто эта простая мысль раньше не приходила ему в голову. Он мог отказаться от жены, привести другую, подписать развод, но где-то внутри всё ещё считал, что Тамара останется частью его мира. Больной, лишней, неудобной — но его.

Я подняла руку к запястью, чтобы поправить рукав, и вдруг почувствовала тяжесть.

Под кружевом, выше ожога от кольца, темнел браслет.

Я не замечала его раньше.

Тонкий, чёрный, будто сплетённый из остывшего пламени. Он плотно обхватывал руку. В центре — маленький камень, такой же красный, как тот, что треснул в брачном кольце.

Леван проследил за моим взглядом.

Его лицо изменилось.

— Не трогай.

Конечно.

После этих слов я сразу коснулась браслета.

Камень обжёг пальцы.

— Что это?

— Родовая брачная связь, — ответил он глухо. — Её нельзя снять сразу.

— Нельзя?

Я подцепила край браслета ногтем.

Леван резко шагнул ко мне.

— Тамара, не смей.

Не смей.

Эти слова окончательно решили всё.

Я дёрнула.

Боль была такой, будто с меня содрали кожу.

Перед глазами вспыхнуло белым. Я вскрикнула, но не отпустила. Браслет ожил в руке, сжался, впился в запястье, словно хотел удержаться. В воздухе запахло палёными травами и кровью.

Леван схватил меня за руку.

— Отпусти!

Не знаю, себе он говорил или мне.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Я уже отпустила.

И рванула браслет вниз.

Он лопнул с сухим, страшным звуком.

Чёрное пламя взметнулось между нами. Леван отшатнулся, будто огонь ударил и его тоже. Я упала на колено, прижимая руку к груди.

На запястье, там, где был браслет, проступала новая метка.

Не круг. Не цепь.

Крыло.

Чёрное драконье крыло, раскрытое над тонкой линией, похожей на детскую ладонь.

Леван смотрел на знак так, будто увидел не ожог.

Приговор.

— Этого не может быть, — прошептал он.

Я подняла голову.

— Что это?

Он молчал.

И это молчание было страшнее любого ответа.

За окном вдруг ударил гром, хотя небо минуту назад было чистым. Пламя в камине потянулось ко мне, вытянулось тонкими языками, будто хотело коснуться метки.

Леван наконец произнёс:

— Шавцихе признала тебя раньше, чем ты вошла в её ворота.

А в груди, под тканью платья, письмо Тамары стало тёплым.

Словно мёртвая женщина впервые за всё это время вздохнула с облегчением.