Глава 23 Наследник Кетеван

Столица встретила нас треснувшим небом.

Сначала я решила, что это молния.

Тонкая серебряная линия прорезала облака над дворцом Арагвели, дрожала, расходилась мелкими ветвями, как разбитое стекло. Но грома не было. Был только низкий гул — такой, от которого лошади пятились, люди на улицах падали на колени, а драконьи статуи на крышах поворачивали каменные головы к небу.

Источник Арагвели гудел.

Не пел, как Шавцихе, не шептал, как Утонувший монастырь.

Он стонал.

Я почувствовала этот стон в новой метке: тонкая линия гнезда обожгла кожу, и одеяло Луки под моим плащом вспыхнуло слабым серебром.

— Поздно, — сказал Тариэл.

Он ехал рядом, бледный после дороги, с лицом упрямого смертника. Я три раза говорила ему остаться в Шавцихе. Он три раза отвечал, что если я собираюсь войти в Совет с доказательствами, детьми и духами подводного монастыря, то рядом нужен хотя бы один человек, достаточно грубый, чтобы не дать мне умереть из вежливости.

— Она уже рожает? — спросила я.

Леван не ответил.

Он смотрел на дворец.

За последние сутки его лицо стало другим. Жёстче. Старше. Тише. Будто всё прежнее — гордость, уверенность, власть — выгорело, и под ними осталась только голая кость долга. Не того, которому его учили. Другого. Позднего. Болезненного.

— В зале признания, — сказал он наконец. — Если Совет торопится, её перенесли туда.

— Женщину в родах? — я резко повернулась.

— Наследника признают у источника.

— Она рожает!

— Для Совета ребёнок важнее женщины, которая его рожает, — сказал Тариэл. — Ты уже должна была привыкнуть.

Я не хотела привыкать.

Ни к этому.

Ни к тому, как легко мужчины с печатями превращали женское тело в коридор для чужой власти.

За нами ехала повозка.

В ней — Марта, дети и ларец с браслетами из Утонувшего монастыря. Мы долго спорили, брать ли их. Я хотела оставить Темура, Мариам и Луку в Шавцихе. Но Лука закричал, едва одеяло вынесли за ворота. Мариам сказала: «Его душа пойдёт туда, даже если тело останется». Темур просто встал у двери с ножом и сказал: «Если вы едете за правдой о нас, мы тоже едем».

Как спорить с ребёнком, который уже слишком много раз был предметом чужих решений?

Теперь они ехали с нами.

Под защитой Шавцихе.

Дом не мог прийти в столицу камнями, но пришёл иначе: тени за повозкой иногда становились слишком густыми, в колёсах шептала вода, а над детьми мерцали прозрачные силуэты — духи крепости, Утонувшего монастыря, забытых коридоров и детских комнат.

Столица видела.

И отступала.

Люди на улицах прижимались к стенам. Кто-то крестился. Кто-то шептал имя Тамары так, будто я была мёртвой, вернувшейся за долгом.

Наверное, так и было.

У ворот дворца стража попыталась преградить путь.

Леван спешился первым.

— Открыть.

Командир стражи побледнел.

— Милорд, Совет приказал никого не впускать. В зале родовое признание…

— Я глава рода Арагвели.

— Но архимаг Сурен сказал…

Леван шагнул ближе.

Не повысил голос.

— Я сказал: открыть.

В этот миг за его плечами Тариэл лениво положил руку на рукоять меча.

— Я бы открыл. У князя сегодня плохое настроение, а у меня — ещё хуже.

Ворота открылись.

Дворец Арагвели пах страхом.

Не благовониями, не вином, не воском, как в день развода. Страхом. Он прятался в складках занавесей, в глазах слуг, в торопливых шагах лекарей. По стенам бежали огненные жилы родового источника — обычно золотые, теперь серебряно-белые, больные, как вены под слишком тонкой кожей.

Где-то в глубине дворца кричала женщина.

Кетеван.

Я остановилась.

Нет.

Не жалость.

Не прощение.

Но этот крик был слишком человеческим.

Он разрезал всё: её ложь, яд, золотые глаза, приказ убить Луку. На мгновение осталась только женщина, которую тоже использовали как дверь для чего-то страшного.

— Тамара? — тихо сказал Леван.

Я моргнула.

— Идём.

Мы шли быстро.

Мариам держала Луку за руку. Лука был бледен до прозрачности, но не плакал. Он смотрел в сторону зала признания и шептал:

— Там… холодно.

Темур шёл рядом с ним, напряжённый, с ладонями, готовыми вспыхнуть.

— Если кто-то подойдёт…

— Ты сначала смотришь на меня, — сказала я.

Он скосил глаза.

— Я помню.

— Повтори.

— Не сжигать дворец без разрешения.

Тариэл фыркнул.

— Хорошее правило. Жаль, мне его в детстве никто не объяснил.

Леван странно посмотрел на него.

— Это многое объясняет.

— Не начинайте, — сказала я.

И вдруг поняла, что говорю это почти автоматически. Как будто два дракона, готовые перегрызть друг другу горло, стали частью дороги. Не лёгкой. Не мирной. Но уже знакомой.

Зал признания распахнулся перед нами сам.

И мы вошли в кошмар.

В центре огромного круглого зала стояла каменная чаша источника Арагвели. Над ней висело пламя — обычно, наверное, золотое. Теперь оно было белым, с серебряными прожилками, и трещало, словно в огонь бросали кости.

Вокруг — Совет.

Старшие роды. Маги. Женщины в драгоценностях. Мужчины с печатями. Сурен стоял у чаши, бледный, но торжественный. Рядом с ним — мужчина в сером плаще.

Я увидела перстень.

Чёрный камень с красной искрой.

Гиорги Арагвели.

Дядя Левана.

Он повернул голову и посмотрел на нас.

Не удивился.

Значит, ждал.

На низком ложе у источника лежала Кетеван.

Она была прекрасна даже сейчас — и страшна. Волосы прилипли к вискам, губы побелели, золотые глаза стали почти прозрачными. Ладонь лежала на животе, другая сжимала край простыни. Возле неё суетились лекарки, но по их лицам было ясно: они ничего не контролируют.

Кетеван увидела Левана.

— Ты пришёл, — прошептала она.

Потом увидела меня.

И её лицо исказилось.

Не страхом.

Ненавистью.

— Нет…

Сурен резко повернулся.

— Князь Арагвели, вы должны быть у источника.

Леван не двинулся.

— Что здесь происходит?

Гиорги Арагвели шагнул вперёд. Высокий, седой, с лицом благородного старика, которого легко было бы принять за мудрого защитника рода, если не видеть его печати под документами Утонувшего монастыря.

— Рождается твой наследник, племянник. Вопросы потом.

Леван смотрел на него так, будто перед ним стоял не дядя, а незнакомец в коже родного человека.

— Мой?

Гиорги замер на долю секунды.

Сурен вмешался:

— Сейчас не время для сомнений. Источник нестабилен. Если ребёнок не будет признан сразу после рождения, может случиться разрыв родовой линии.

— Или правда, — сказал Тариэл.

Шёпот прошёл по залу.

— Месхи, — прошипел кто-то из магов.

— Собственной персоной. Рад, что скучали.

Сурен увидел детей.

Его лицо изменилось сильнее, чем когда он увидел меня.

— Вы привели их сюда?

— Нет, — сказала я. — Они пришли.

Мариам подняла голову.

За её спиной проступили тени Шавцихе: детские силуэты, женщины с пустыми глазами, старые хранительницы, вода, стекающая по невидимым стенам. Совет отшатнулся.

Темур положил руку на плечо Луки.

Лука смотрел на Кетеван.

И дрожал.

Кетеван тоже смотрела на него.

— Уберите его, — выдохнула она. — Уберите этого мальчика…

— Почему? — спросил Леван.

Она зажмурилась.

— Он мешает.

— Чему?

Кетеван закричала.

Не ответом.

Болью.

Источник вспыхнул так ярко, что все закрыли лица. Я почувствовала, как новая метка на руке рванулась к её животу. Не к Кетеван. К тому, что было внутри.

Не ребёнок.

И всё же — что-то живое.

Или когда-то бывшее живым.

Лекарка вскрикнула:

— Головка!

Зал замер.

Сколько бы лжи ни стояло вокруг родов, само рождение всё равно заставляет людей затаить дыхание. Даже тех, кто пришёл не ради жизни, а ради власти.

Кетеван выгнулась.

Сурен начал читать заклинание признания.

— По крови рода, по огню источника, по праву наследования…

— Молчать, — сказал Леван.

Сурен не остановился.

— … новорождённый будет признан…

Леван выхватил меч.

Пламя источника ударило вверх.

— Я сказал: молчать.

Вот теперь зал услышал князя.

Сурен медленно опустил свиток.

Гиорги посмотрел на племянника с холодным разочарованием.

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Начинаю понимать.

— Поздно для раскаяния.

— Возможно.

Леван шагнул к источнику.

— Но не поздно для отказа.

Кетеван вскрикнула снова.

И ребёнок родился.

Зал не услышал плача.

Это было самое страшное.

После женского крика, после треска источника, после шёпота Совета — наступила тишина. Лекарка держала маленькое тело в окровавленных тканях и смотрела на него так, будто в руках у неё не младенец, а сосуд с ядом.

— Дайте, — прошептала Кетеван.

Голос у неё был сломанным.

Не играющим.

Настоящим.

Лекарка колебалась.

Сурен резко сказал:

— К источнику.

— Нет, — произнесла я.

Все повернулись.

Я сама не поняла, когда сделала шаг вперёд.

Тариэл тихо сказал за спиной:

— Тамара…

Но не остановил.

Леван тоже не остановил.

Я подошла к лекарке. Та отступила, испуганная, но я не взяла ребёнка. Только посмотрела.

Младенец был маленький.

Слишком тихий.

Кожа — почти прозрачная, с серебристым отблеском под веками. Губы не синели, грудь едва заметно поднималась. Он был жив. Но будто не до конца здесь. Как лампа, в которой есть огонь, но нет тепла.

Кетеван потянулась.

— Мой…

И в этом слове было столько отчаянного собственничества и боли, что я вдруг увидела её не победительницей у Совета, а девочкой, которую кто-то давно научил: если не станешь нужной, тебя сотрут.

Она стала нужной.

Через чужую смерть.

Через чужого ребёнка.

Через этот маленький сосуд.

— Не трогай его, — прошептала она мне. — Ты всё забрала. Левана, дом, Луку, даже боль. Не трогай моего сына.

— Я ничего у тебя не забирала, Кетеван.

Она засмеялась.

Сухо, с кровью на губах.

— Ты всегда так говорила. Даже раньше. Такая тихая. Такая мёртвая. А теперь смотришь моими кошмарами.

— Ты пришла в Шавцихе той ночью.

Её глаза вспыхнули.

Сурен резко шагнул:

— Княгиня Орбелиани, отойдите от роженицы.

— Ты держала Тамару за лицо, пока из неё вытягивали душу.

Кетеван отвернулась.

Гиорги сказал тихо:

— Довольно.

Голос.

Темур за моей спиной резко втянул воздух.

— Это он.

Я повернулась.

Мальчик смотрел на Гиорги так, будто снова стоял наверху той ночной галереи.

— Это его голос был с ней.

Зал зашевелился.

Сурен ударил посохом.

— Слова дефектного ребёнка не являются свидетельством.

— А слова Матери гнезда? — спросила я.

Метка вспыхнула.

Духи за моей спиной поднялись выше. Вода Шавцихе прошла по полу серебряной линией. Ларец с браслетами открылся сам, и маленькие металлические кольца зазвенели голосами забытых имён.

Совет отступил.

Впервые.

Я развернула одеяло Луки.

— Лука Орбелиани-Арагвели, — сказала я. — Ребёнок Тамары и Левана. Украденный. Повреждённый. Объявленный дефектным, потому что так было удобнее скрыть преступление.

Леван стоял рядом.

Не впереди меня.

Рядом.

— Это правда, — сказал он.

Зал ахнул.

Гиорги посмотрел на него.

— Ты предаёшь род.

Леван ответил:

— Нет. Я впервые перестаю предавать его детей.

Кетеван тихо застонала.

Младенец в руках лекарки вдруг шевельнулся.

Сурен сделал шаг к нему.

— Признание должно быть завершено.

— Нет, — сказал Леван.

— Если вы откажетесь, источник может рухнуть.

— Пусть лучше рухнет ложь.

Тариэл усмехнулся.

— Почти сказал что-то умное, Арагвели.

— Не сейчас, Месхи.

— Согласен.

Я посмотрела на младенца.

Метка тянулась к нему с болью. В нём было нечто знакомое. Холод Утонувшего монастыря. Серебро Луки. Сломанная песня источника. Но ещё — что-то другое. Чужое. Пустое.

— Он не плачет, — сказала я.

Кетеван всхлипнула.

— Он жив.

— Да.

Я не стала лгать.

— Но он не целый.

Она ударила ладонью по ложу.

— Замолчи!

— Ты знаешь, что с ним сделали.

— Замолчи!

— Кетеван.

Её золотые глаза наполнились слезами.

— Я должна была родить наследника.

— Кому?

Она посмотрела не на Левана.

На Гиорги.

И этого хватило.

Тишина стала смертельной.

Гиорги улыбнулся.

— Женщины в боли часто смотрят куда попало.

Тариэл тихо сказал:

— А дети в страхе часто говорят правду.

Гиорги поднял руку.

Маги Совета двинулись.

И в этот момент Мариам вышла вперёд.

Маленькая девочка в дорожном платье, с растрёпанными волосами и глазами, в которых стояли мёртвые Шавцихе.

— Не трогайте его, — сказала она.

— Кого? — спросил Сурен.

Мариам посмотрела на младенца.

— Там внутри темно. Но не пусто.

Лука вдруг заплакал.

Не громко.

Тихо, почти беззвучно — так, как плакал раньше в драконьем теле.

Младенец в руках лекарки открыл глаза.

Все увидели.

Даже те, кто не хотел.

Глаза были не золотые, как у Кетеван.

Не тёмные, как у Левана.

Не драконьи.

Пустые.

Серебряно-белые.

Такие же, как отражение воды в Утонувшем монастыре, когда в ней не осталось неба.

Кетеван зажала рот рукой.

Гиорги впервые перестал улыбаться.

А я услышала внутри младенца не плач.

Шёпот.

Один голос.

Очень слабый.

Детский.

Знакомый.

«Ма…»

Метка на руке вспыхнула болью.

Лука закричал уже громко.

И я поняла: в младенце Кетеван была часть того, что украли у моего мальчика.