Глава 22 Мать гнезда

Лука закричал далеко.

В Шавцихе.

Под землёй, под водой, под толщей Чёрного озера я всё равно услышала его так ясно, будто мальчик стоял рядом и тянул ко мне маленькие руки.

Крик был не просто болью.

Зовом.

Метка на моём запястье вспыхнула так резко, что я вскрикнула и едва не выпустила одеяло. Ткань с вышитым именем Луки загорелась серебром, вода за стенами монастыря ударила в камень, а защитник детей — огромное существо из чёрного камня, воды и вплавленных детских браслетов — всё ещё стоял передо мной на одном колене.

— Признана, — повторил он голосами сотен детей. — Мать украденного наследника.

— Нет, — выдохнул Леван.

Это слово вырвалось у него не как спор.

Как боль.

Он смотрел на меня, на одеяло, на новую тонкую линию, проступающую рядом с меткой Матери гнезда, и в его глазах было то, чего я ещё никогда не видела у князя Арагвели.

Беспомощность.

Не властную ярость. Не позднее раскаяние. Не попытку приказать миру стать прежним.

А ужас мужчины, который понял: его ребёнок зовёт другую женщину матерью не потому, что она украла это право, а потому, что он сам однажды не пришёл.

Я хотела пожалеть его.

И не смогла.

Слишком много было между этим криком Луки и его «завтра».

Тариэл стоял ближе ко мне, чем позволяла простая осторожность. Раненый бок явно снова кровил, но он даже не смотрел вниз. Его глаза были прикованы к защитнику.

— Что значит «Мать украденного наследника»? — спросил он.

Защитник медленно поднялся.

Когда он двигался, по стенам проходил гул, будто весь монастырь ворочался во сне. Браслеты в его груди звенели — тонко, детскими голосами.

— Кровь родила. Боль признала. Дом сохранил. Мать гнезда нашла.

— Загадками потом, — сказал Тариэл. — Мальчик кричит сейчас.

Саломе, дух-хранительница, стояла у стены лаборатории, прозрачная и печальная. Она посмотрела на меня.

— Лука почувствовал признание.

— Ему больно?

— Ему страшно. Разделённая душа всегда боится соединения. Даже если тянется к нему.

Я прижала одеяло к груди.

Где-то внутри меня появилась новая нить.

Не такая, как связь с Шавцихе. Не стена, не источник, не дом.

Тонкая.

Тёплая.

Детская.

Она тянулась сквозь воду, горы и дождь — к мальчику, который сейчас, наверное, лежал на руках у Марты, плакал и не понимал, почему его сердце вдруг услышало подземный монастырь.

Я закрыла глаза.

— Лука.

Имя ушло по нити.

Я почувствовала его ответ — не словом. Маленьким толчком страха.

«Здесь».

Я едва не упала.

Тариэл подхватил меня под локоть.

— Тамара.

— Я слышу его.

Леван резко шагнул ближе.

— Что с ним?

Я открыла глаза.

— Он жив. Напуган. Но жив.

Леван выдохнул так, будто до этого держал в груди весь воздух мира.

И это снова было больно.

Потому что он правда боялся за Луку.

Но страх, пришедший после истины, не отменял тех лет, когда мальчик плакал без имени.

— Мы должны вернуться, — сказал Леван. — Немедленно.

— Да, — ответила я.

Тариэл резко повернул голову.

— Сначала документы.

— Лука кричит.

— И если мы уйдём без доказательств, он будет кричать снова. Только уже в руках Совета.

Я замерла.

Он был прав.

Ненавистно, жестоко, но прав.

Тариэл увидел моё лицо и смягчил голос. Совсем немного. Почти незаметно.

— Я знаю, что ты хочешь броситься к нему. Я тоже хочу вывести тебя отсюда. Но эта лаборатория — первая могила, которая заговорила. Нельзя оставить её пустой.

Леван сжал кулаки.

— Я сам предъявлю это Совету.

Тариэл рассмеялся.

Коротко. Зло.

— Ты всё ещё думаешь, что Совет — судья?

— У нас есть печати, списки, подписи Сурена, связь Мтиулури…

— У тебя есть доказательства против преступников, часть которых сидит в зале Совета и сама решает, что считать доказательством.

Леван резко повернулся к нему.

— И что ты предлагаешь? Прятаться?

— Нет. Готовиться.

— Пока Кетеван родит сосуд?

Вода за стенами ударила сильнее.

Саломе подняла голову.

— Она уже близко.

Мы все замолчали.

— Что? — спросила я.

Дух-хранительница смотрела куда-то сквозь нас. Её лицо стало ещё прозрачнее, будто силы монастыря уходили вместе с пробуждением защитника.

— Беременность Мтиулури не должна была идти естественно. Её ребёнок — не ребёнок в обычном смысле. Это оболочка, выращенная вокруг украденной силы. Когда метка Матери гнезда пробудилась, все сосуды почувствовали зов.

— Все? — тихо спросил Леван.

Саломе повернулась к нему.

— Те, кто жив. Те, кто наполовину жив. И те, кого готовят к рождению.

Мне стало холодно.

— Значит, Кетеван тоже почувствует?

— Не только почувствует. Её тело начнёт отдавать то, что держало.

Тариэл выругался.

— Преждевременные роды.

Леван побледнел.

Я посмотрела на него.

Вот она, новая жестокость.

Кетеван была врагом. Она пришла к Тамаре ночью. Участвовала в ритуале. Приказала убить Луку. Украла чужую жизнь, чужого мужа, чужой дом.

Но сейчас где-то в столице в её теле шевелилось нечто, что, возможно, тоже было сделано из украденной крови.

И я не знала, где заканчивается вина женщины и начинается клетка, в которой её вырастили.

Это бесило.

Хотелось простого мира: злодейка — значит, пусть горит. Но простые миры существуют только в сказках, которые рассказывают детям, чтобы они не спрашивали, почему взрослые так часто становятся чудовищами из страха.

— Нам нужны все списки, — сказала я.

Тариэл кивнул.

— Заберём пластины и свитки. Саломе, что можно вынести?

Дух подняла руку.

Шкафы вдоль стены раскрылись один за другим. Металлические пластины выдвигались, складывались в аккуратные стопки. Документы, свитки, детские браслеты с выгравированными именами, печати, маленькие деревянные таблички.

Слишком много.

Слишком много детей.

Метка на моей руке болела от каждого имени.

Я подошла к одной полке.

На ней лежали браслеты.

Крошечные.

Для младенцев.

Я взяла один.

«Саломе. Две недели. Род неизвестен».

Другой.

«Мате. Смешанная кровь. Не закреплён».

Третий.

«Нана. Видящая трещины».

Я застыла.

Тариэл резко обернулся, будто почувствовал.

— Что?

Я протянула ему браслет.

Он взял его медленно.

Очень медленно.

Лицо его не изменилось сразу. Только пальцы побелели.

— Это не она, — сказал он.

Саломе тихо произнесла:

— Она.

— Нет.

В голосе Тариэла впервые не было силы.

Только отрицание.

— Она не была здесь ребёнком. Она бы сказала.

— Ей стёрли раннюю память, — ответила Саломе. — Как многим. Нана Гвелеси была одним из первых успешных детей, чья душа не сломалась после вмешательства.

Тариэл смотрел на браслет.

На имя.

На возраст.

На слово «видящая».

Я видела, как новая правда ломает уже старую рану. Он всю жизнь думал, что потерял любимую из-за её дара. А теперь выяснялось: её дар был не случайностью. Её с самого начала сделали частью этой системы.

— Она расследовала собственное происхождение, — прошептал он.

Саломе кивнула.

— И почти узнала.

Тариэл закрыл глаза.

Я подошла ближе.

Не коснулась.

После нашей ссоры, после его ревности, после Наны между нами всё ещё было хрупко. Но сейчас я поняла: иногда не нужно спрашивать разрешения на сочувствие. Нужно просто стоять рядом и не отводить взгляд.

— Тариэл…

— Не надо.

Но голос не был злым.

Он прижал браслет к ладони так, будто тот мог исчезнуть.

— Я думал, не успел её спасти в конце. А я не знал, что она нуждалась в спасении с самого начала.

Эти слова были такими тихими, что, возможно, услышала только я.

И вода.

— Ты не мог знать.

Он открыл глаза.

— Это не утешает.

— Знаю.

На этот раз он посмотрел на меня иначе.

Не как на княгиню. Не как на чужую душу в чужом теле. Не как на женщину, которая может вернуться к бывшему.

Как на человека, который тоже знает, что утешения иногда ничего не исправляют.

Леван стоял у стола с печатями. Он держал один свиток и смотрел на подпись.

— Это мой дядя.

Тариэл медленно повернулся.

— Чёрная печать?

— Да.

Леван показал нам нижнюю часть документа.

Чёрный знак с красной искрой.

Рядом — сухая, аккуратная подпись.

«Гиорги Арагвели».

Леван произнёс имя так, будто оно было костью, застрявшей в горле.

— Он воспитывал меня после смерти родителей.

— Учил тебя долгу? — спросил Тариэл.

Леван не ответил.

Но лицо его стало каменным.

— Учил меня, что род выше личной боли.

Я горько усмехнулась.

— Удобная фраза для тех, кто собирается причинять личную боль другим.

Леван посмотрел на меня.

— Да.

Одно слово.

Без защиты.

Без спора.

И от этого стало ясно: он уже не тот мужчина, который стоял в зале Совета рядом с беременной Кетеван.

Но и прежняя Тамара не вернётся, чтобы увидеть это.

Цена позднего прозрения всегда страшнее, чем кажется.

Саломе подошла ко мне.

— Мать гнезда.

Я вздрогнула от этого обращения.

— Не называйте меня так.

— Привыкай, — тихо сказал Тариэл.

Я бросила на него взгляд.

Он почти улыбнулся.

Почти.

И в этом почти было больше тепла, чем в красивых обещаниях.

Саломе продолжила:

— Статус Матери гнезда старше Совета. Старше княжеских браков. Старше законов о чистоте крови. Такая женщина может объединять детей разных родов, возвращать им силу, которую у них забрали, и свидетельствовать перед источниками.

— Перед источниками? — переспросила я.

— Не перед Советом. Перед землёй. Перед домами. Перед родовой памятью. Если ты предъявишь правду только людям, они будут спорить. Если предъявишь её источникам, роды почувствуют ложь в собственной крови.

Леван резко поднял голову.

— Это может разрушить Совет.

— Да, — сказала Саломе.

Тариэл посмотрел на меня.

— Теперь понимаешь, почему они будут убивать тебя не за документы?

Я коснулась новой метки.

Она уже оформилась: рядом с крылом появилась тонкая детская ладонь, но теперь вокруг неё было не одно кольцо, а несколько — как гнездо из линий. Каждая линия отзывалась новым именем.

Темур.

Мариам.

Лука.

И десятки других.

Те, кто были живы.

Те, кто умерли.

Те, кого ещё можно было найти.

Я вдруг поняла страшное: если я соглашусь быть Матерью гнезда, моя жизнь больше никогда не будет моей одной.

В прошлой жизни я боялась, что меня никто не выберет.

Теперь меня выбирали мёртвые дети.

Живые дети.

Дома.

Источники.

И это было не счастье.

Это была ответственность, от которой хотелось упасть на колени и сказать: найдите кого-то сильнее.

Но сильнее рядом не было.

Только я.

Тамара.

Арина.

Обе.

— Я не понесу это Совету как просьбу, — сказала я.

Голос сначала дрогнул, но потом окреп.

Леван посмотрел на меня.

— Что ты хочешь сделать?

— Вернуться в столицу.

— Это я и предлагал.

— Нет, Леван. Вы хотели предъявить доказательства, чтобы Совет решил, что с ними делать. Я еду не просить справедливости.

Тариэл чуть склонил голову.

— А что?

Я посмотрела на документы, на браслеты, на одеяло Луки.

— Предъявить правду так, чтобы они не смогли закрыть глаза.

Леван медленно произнёс:

— Для этого нужно попасть в зал признания наследника.

— Кетеван родит там?

— Если роды начались, её приведут туда. Совет заставит меня признать ребёнка немедленно.

— Тогда мы войдём до признания.

Тариэл усмехнулся.

— С детьми? Духами? Документами? Очень тихий визит.

— Я не собираюсь быть тихой.

Он посмотрел на меня — и в его глазах впервые за долгое время не было страха за меня, замаскированного злостью.

Там было что-то опаснее.

Вера.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я буду рядом, когда ты решишь сделать глупость исторического масштаба.

Леван поднял взгляд.

— И я.

Тариэл резко посмотрел на него.

— Ты будешь перед ней, если Совет ударит.

Леван ответил спокойно:

— Буду.

— Не ради искупления.

— Ради правды.

Тариэл хотел сказать что-то язвительное, но промолчал.

Я смотрела на них обоих и вдруг поняла: впервые они не спорили о том, кто имеет право на меня.

Они говорили о том, кто примет удар.

Это было уже не победой.

Но началом.

Саломе подняла руки.

Вся лаборатория вспыхнула водяным светом. Документы сложились в водонепроницаемый кожаный тубус, пластины — в чёрный футляр, браслеты — в маленький ларец с символом ладони.

— Заберите имена, — сказала она.

— А вы? — спросила я.

Она улыбнулась.

— Я давно жду, когда смогу остаться мёртвой.

У меня сжалось горло.

— Спасибо.

— Не мне. Тем, кто не перестал звать.

Вода начала подниматься.

Сначала по полу. Потом выше.

Монастырь отпускал нас.

Или выталкивал.

Мы пошли назад быстро. Леван нёс документы. Тариэл — ларец с браслетами Наны и других детей. Я — одеяло Луки и новую метку, которая горела всё сильнее.

На выходе из башни озеро взревело.

Вода поднялась стеной, но не обрушилась. Она расступалась перед нами, открывая подводный мост. С обеих сторон в глубине мелькали тени — маленькие, большие, с крыльями и без. Я не знала, были ли это души детей или память воды.

Они смотрели.

Ждали.

Когда мы вышли на берег, небо над Чёрным озером вдруг раскололось серебряной линией.

Далеко.

Со стороны столицы.

Леван побледнел.

— Источник Арагвели.

— Что это значит? — спросила я.

Он посмотрел на горизонт.

В этот момент к нам из леса вылетел всадник. Лошадь была в пене, сам он едва держался в седле. На плаще — герб Арагвели.

— Князь! — крикнул он, спрыгивая на землю.

Леван шагнул к нему.

— Говори.

Посыльный упал на одно колено.

— Столица требует вас немедленно. Леди Кетеван…

Он запнулся.

Я уже знала.

По тому, как новая метка на руке отозвалась резкой болью.

По тому, как где-то далеко снова закричал Лука.

По тому, как Чёрное озеро за нашей спиной пошло кругами.

— Что Кетеван? — спросил Леван.

Посыльный поднял бледное лицо.

— У неё начались роды, милорд. Но лекари говорят… ребёнок не плачет. А над дворцом треснуло небо.