Глава 13 Память Тамары

«Сможешь ли ты вынести мою боль?»

Голос прежней Тамары прозвучал внутри меня так тихо, что я сперва решила: это мысль. Моя собственная. Родившаяся от страха, тьмы и отражения женщины, чьё лицо теперь было моим.

Но вода в источнике дрогнула.

И отражение подняло глаза.

Не мои.

Её.

Более мягкие. Более усталые. С той глубокой, выученной покорностью, которая появляется не сразу. Её растят годами: замечаниями, молчанием, холодной постелью, закрытыми дверями, чужими взглядами за ужином. Сначала женщина спорит. Потом объясняет. Потом просит. Потом учится улыбаться, когда внутри уже нечем дышать.

— Я не знаю, — прошептала я.

Зал источника ответил эхом.

Не знаю.

Не знаю.

Не знаю.

Отражение Тамары коснулось водной глади изнутри. Круги разошлись по чаше, и каменные стены пещеры вдруг стали прозрачными. Или это я перестала видеть камень.

— Тамара?..

«Не отворачивайся».

Вода поднялась.

Не волной — памятью.

Она хлынула мне в лицо без холода и без влаги, но я захлебнулась. Мир исчез. Подземный зал, кукла Мариам в моих пальцах, белая лента на запястье, Тариэл наверху, Леван у расколотого фонтана — всё сорвалось, как ткань с раны.

И я оказалась в чужом прошлом.

Тамара Орбелиани впервые увидела Левана Арагвели в день помолвки.

Ей было девятнадцать.

Она стояла у окна в белом платье, которое казалось слишком тяжёлым для её тонких плеч. За окном цветущие сады дворца Арагвели сияли под солнцем, и весь мир пах виноградной лозой, мёдом и горячим камнем. Тамара сжимала пальцами край занавески и пыталась дышать ровно.

— Не сутулься, — сказала женщина за её спиной.

Мать Левана. Княгиня Нино Арагвели.

Высокая, сухая, с серебряными нитями в чёрных волосах и взглядом, от которого даже слуги двигались тише.

— Мужчины драконьих родов не любят женщин, похожих на просьбу.

Тамара выпрямилась.

Слишком быстро.

Княгиня Нино заметила и слегка поморщилась.

— И не так отчаянно. Ты теперь не сирота у старых стен Шавцихе. Ты будущая жена наследника Арагвели.

Сирота.

Слово вошло под кожу аккуратно, почти привычно.

Тамара не ответила.

Она уже знала: в этом доме лучше молчать. Её учили этому с первого дня. Благодарить, но не слишком часто. Улыбаться, но не широко. Смотреть на Левана с уважением, но не с просьбой. Не напоминать о том, что источник Орбелиани высох. Не говорить о матери. Не спрашивать, почему брак решили без неё.

Когда Леван вошёл, комната стала тише.

Он был молод. Моложе, чем я знала его сейчас. Красивый до боли. Не такой ледяной ещё, но уже отстранённый, уже привыкший держать между собой и миром невидимую стену. На нём был тёмный кафтан с серебряной вышивкой, волосы убраны назад, взгляд спокойный.

Тамара посмотрела на него — и сердце её совершило ту глупую, ужасную ошибку, которую сердца часто совершают раньше разума.

Она подумала: может быть, он будет добр.

Леван подошёл, поклонился.

— Княжна Орбелиани.

— Князь Арагвели.

Её голос дрогнул.

Его — нет.

Он взял её руку. Не сжал. Не задержал. Просто коснулся пальцами так, как касаются печати на договоре.

Но Тамара запомнила это прикосновение на годы.

Как начало.

Как обещание, которого на самом деле никто не давал.

Память сменилась.

Я видела их свадьбу.

Огромный зал Совета. Огонь в чашах. Белые ленты. Леван и Тамара стоят рядом, а старейшина говорит о соединении крови, источников и родов. Все смотрят на Левана — наследника, дракона, будущую силу южных земель.

На Тамару смотрят иначе.

Как на сосуд для будущего наследника.

Как на слабое звено, которое должно оправдать своё существование.

Леван надевает ей брачный браслет. Чёрное пламя обвивает её запястье. Тамара вздрагивает от боли, но не вскрикивает.

Княгиня Нино удовлетворённо кивает.

— Хорошо. Хоть выдержка есть.

В ту ночь Тамара сидит на краю огромной кровати в покоях Арагвели и ждёт мужа.

Он приходит поздно.

Пахнет дымом, дождём и вином.

Она встаёт.

— Леван…

Он устал. Это видно сразу. Слишком много церемоний, клятв, взглядов, чужих ожиданий. Тамара это понимает и, как все женщины, привыкшие оправдывать чужой холод, тут же делает его усталость важнее своей тревоги.

— Я могу попросить принести ужин, если вы не ели.

Он смотрит на неё почти удивлённо.

— Не нужно.

Пауза.

Огромная. Неловкая. Брачная.

— Ты можешь спать, — говорит он. — Я буду в соседней комнате. Сегодня много дел.

И уходит.

Тамара стоит посреди спальни в свадебном платье, которое уже кажется ей не красивым, а смешным. Белым доказательством того, что она ждала не того.

Она не плачет.

Только медленно снимает украшения и складывает их на стол.

Одно за другим.

Как маленькие надежды.

Следующее воспоминание ударило сильнее.

Обеденный зал.

Длинный стол.

Леван у дальнего конца, рядом советники. Тамара сидит справа от него. Между ними — три пустых стула и целая жизнь.

— Уже год, — говорит одна из тёток Арагвели, не понижая голоса. — А наследника нет.

Тамара смотрит в тарелку.

Леван молчит.

— Может, источник Орбелиани высох не случайно, — добавляет другая женщина. — Бывают ветви, которые природа сама обрывает.

Тамара ждёт.

Не защиты даже.

Одного слова.

Леван поднимает бокал.

— Достаточно.

Всего одно слово.

Не «не смейте говорить так о моей жене». Не «Тамара не виновата». Просто достаточно, потому что разговор стал неприличным.

И она благодарна.

Боже, как страшно — быть благодарной за крошку там, где тебе должны были дать хлеб.

Позже она идёт за ним по коридору.

— Леван, можно поговорить?

Он не останавливается.

— Завтра.

— Ты всегда говоришь завтра.

Он всё-таки поворачивается.

Взгляд у него не злой. Усталый. Это хуже.

— Что ты хочешь услышать, Тамара?

Она сжимает пальцы.

— Что ты мне веришь.

— В чём?

Она теряется.

Потому что как объяснить человеку, что просишь не о конкретной защите, а о самом простом: будь на моей стороне, когда меня режут словами?

— Я стараюсь, — говорит она.

Леван закрывает глаза на мгновение.

— Я знаю.

— Но этого мало?

Он молчит.

И этим отвечает.

Память снова сменилась.

Кетеван Мтиулури появилась не сразу как враг.

Сначала — как гостья.

Золотые глаза. Красивые руки. Смех, который заставлял мужчин поворачиваться. Голос, мягкий, как шёлк, если не знать, что под шёлком бывает лезвие.

— Княгиня Тамара, — говорит она на приёме, кланяясь чуть ниже положенного. — Я столько слышала о вашей выдержке.

О вашей выдержке.

Не красоте. Не уме. Не доброте.

О способности молчать, пока больно.

Тамара улыбается.

— Надеюсь, только хорошее.

Кетеван наклоняется ближе.

— О, конечно. В вашем положении многие женщины давно бы сломались.

Сказано тихо. Почти с сочувствием.

Тамара впервые чувствует: перед ней не просто соперница. Хуже. Женщина, которая знает, куда нажать.

Леван в тот вечер танцует с Кетеван.

Это ничего не значит.

Все танцуют на приёмах.

Тамара повторяет это себе, стоя у колонны.

Это ничего не значит.

Пока не видит, как Леван смеётся.

Не вежливо. Не устало.

Настояще.

Так он никогда не смеялся с ней.

В этот момент что-то маленькое внутри Тамары падает и разбивается без звука.

Потом были врачи.

Проверки.

Серебряные иглы. Чаши с водой. Камни, которые не загорались в её ладонях.

— Магическое ядро слабое, — говорит лекарь Совета.

— Но оно есть? — спрашивает Тамара.

Лекарь не смотрит в глаза.

— Повреждённое.

— Это можно исправить?

Пауза.

— Иногда природа милосердна, княгиня. Она сама не даёт слабой крови продолжиться.

Леван стоит у окна.

Молчит.

Тамара смотрит на его спину и впервые ненавидит не Кетеван, не Совет, не лекаря.

Его молчание.

— Леван, — говорит она после ухода лекарей. — Я не пустая.

Он поворачивается.

— Я не говорил этого.

— Но не сказал и обратного.

Он устал. Снова устал. Всегда устал именно тогда, когда ей больно.

— Тамара, мне нужно думать о роде.

— А я не род?

Он долго смотрит на неё.

— Ты моя жена.

Странно, но это не ответ.

Это должность.

Следующее воспоминание было ярче.

Ночь.

Дождь.

Шавцихе.

Тамара, в простом плаще, сама открывает потайные ворота. Марта держит фонарь, ругается шёпотом.

— Княгиня, вы сошли с ума. Если Совет узнает…

— Тем лучше, что не узнает.

В телеге под мокрой тканью лежит мальчик.

Темур.

Маленький, худой, весь в синяках, с руками, перевязанными грязными тряпками. Он приходит в себя и сразу пытается укусить Тамару за запястье.

Марта охает.

А Тамара смеётся.

Тихо. Впервые за долгое время.

— Живой, значит.

— Ненавижу вас, — шипит мальчик.

— Это можно. Только сначала поешь.

Он не верит ей.

Но ест.

Жадно, давясь, пряча хлеб за пазуху.

Позже Тамара сидит рядом, пока он спит, и смотрит на его обожжённые пальцы.

— Они называли его дефектным, — говорит Марта.

Тамара отвечает:

— Значит, теперь он наш.

— Княгиня…

— Не спорь. В этом доме слишком долго никто не был нашим.

Мариам появилась весной.

Дом, где умерли взрослые. Девочка сидит на полу среди теней и разговаривает с матерью, которой уже нет. Маги Совета говорят: «Опасный медиум. Нестабильная. Изолировать».

Тамара забирает её ночью.

Мариам идёт молча.

Только у ворот Шавцихе спрашивает:

— Здесь мёртвые добрые?

Тамара не знает, что ответить.

Марта говорит:

— Здесь мёртвые усталые, девочка. Это почти то же самое.

Мариам впервые улыбается.

Лука пришёл последним.

И память стала красной.

Плащ Тамары. Кровь на подоле. Маленькое тёмное тело, почти без дыхания. Крылышки сломаны. Чешуя содрана на боку. Он даже не плачет — только открывает рот, как рыба, выброшенная на берег.

— Где ты его взяла? — шепчет Марта.

— У них.

— У кого?

Тамара прижимает драконёнка к груди.

— У Совета.

Марта бледнеет.

— За тобой придут.

— Тогда успеем спрятать.

— Тамара, это не просто ребёнок.

— Я знаю.

— В нём кровь…

— Я знаю!

Она кричит впервые.

И Шавцихе отвечает ей гулом в стенах.

Лука открывает глаза.

Серебристо-серые.

На миг в них отражается герб Арагвели.

Я вздрогнула внутри памяти.

Что?

Но воспоминание уже несло дальше.

Тамара стоит у высохшего фонтана и шепчет дому:

— Помоги мне. Если во мне осталось хоть что-то от Орбелиани, помоги.

В фонтане падает одна капля.

Первая.

Тогда ещё никто её не слышит, кроме дома.

Потом — Леван.

Она всё-таки пытается.

Приходит к нему ночью, в дорожном плаще, с грязью на подоле после возвращения из Шавцихе.

— Мне нужно поговорить.

Он сидит за столом, перед ним карты, письма, печати. Рядом — советник. Мужчина в тени, лица не видно. Только рука с крупным перстнем.

— Завтра, — говорит Леван.

— Нет. Сейчас.

Он поднимает глаза. Удивлён.

Она никогда раньше не говорила так.

— Это важно, — продолжает Тамара. — В Шавцихе дети. Совет…

Советник в тени едва заметно поворачивает голову.

Леван резко встаёт.

— Какие дети?

Она делает шаг к нему.

И в этот момент входит слуга.

— Князь, леди Кетеван прибыла. Говорит, дело срочное.

Леван закрывает глаза.

Только на миг.

Тамара видит этот миг. Видит выбор до того, как он произнесён.

— Леван, прошу.

Он смотрит на неё.

— Подожди в своих покоях.

— Нет.

— Тамара.

Снова тон приказа.

Она замолкает.

Не потому что согласна.

Потому что внутри что-то слишком старое сжимает ей горло.

Кетеван проходит мимо, пахнет гранатом и дымом. Останавливается рядом с Тамарой.

— Вы так бледны, княгиня. Берегите себя.

Леван уходит с ней.

Советник в тени остаётся на секунду. Тамара чувствует его взгляд.

И впервые понимает: она сказала слишком много.

Последнее воспоминание пришло медленно.

Так, как приходит смерть, когда хочет, чтобы её запомнили.

Шавцихе.

Ночь.

Марта больна. Дети за защитным кругом. Темур не спит. Мариам видит тени. Лука плачет.

Тамара стоит у фонтана в одной белой рубашке. В руках у неё лист с синей печатью.

Отчёт лекаря.

«Кровь плода не совпадает с кровью Левана Арагвели».

Её трясёт.

Не от страха уже.

От ясности.

Она наконец знает.

Кетеван приходит без стука.

Золотое платье светится в темноте, будто соткано из чужого солнца.

— Ты далеко зашла, Тамара.

— Недостаточно далеко, если ты здесь.

Кетеван улыбается.

— Леван всё равно не поверит тебе.

— Тогда поверит отчёту.

— Отчёты горят.

— А дети?

Улыбка Кетеван исчезает.

Вот теперь Тамара попала.

— Дети не имеют к тебе отношения.

— Лука имеет отношение к Арагвели.

Тишина.

Кетеван смотрит на неё долго.

— Ты не должна была узнать.

— Чего именно? Что твой ребёнок не от Левана? Или что вы делаете сосуды из украденной крови?

Из тени выходит мужчина.

Капюшон скрывает лицо. Но на руке блестит перстень.

Тот самый.

Я пытаюсь разглядеть знак, но память будто смазана. Лев? Дракон? Ветка? Чёрный камень?

Мужчина говорит:

— Она уже открылась дому. Дальше ждать нельзя.

Голос низкий.

Знакомый?

Тамара отступает.

— Кто вы?

Он не отвечает.

Кетеван подходит ближе.

— Мне почти жаль тебя, — говорит она. — Правда. Ты могла бы жить тихо. Плакать по углам. Стареть в пустых покоях. Но ты решила стать нужной.

— А ты решила стать матерью чужому проклятию.

Кетеван бьёт её.

Не сильно.

Но унизительно.

Потом касается пальцами лица Тамары.

Золотой свет входит ей в глаза.

Боль.

Такая, что я кричу вместе с ней.

Не горлом. Душой.

Меня тянут из тела. Разматывают, как нить. Забирают память, имя, голос. Тамара держится за Шавцихе, за детей, за Мартины руки, за всё, что ещё делает её живой.

Она пытается бросить отчёт в фонтан.

Успевает.

Синяя печать тонет на дне сухой чаши, будто камень сам раздвинулся, чтобы спрятать её.

Кетеван шипит:

— Дура!

Мужчина хватает Тамару за плечи.

— Быстрее. Пока душа ещё держится.

Тамара падает.

Но перед тем как темнота закрывает её, она смотрит в сторону лестницы.

Там, наверху, за балясинами, прячется Темур.

Маленький. Испуганный.

Она видит его.

И улыбается.

Едва-едва.

«Молчи», — говорит она одними губами.

Не потому что не верит ему.

Потому что спасает.

Последнее, что чувствует Тамара Орбелиани, — не боль.

А страх, что дети останутся одни.

Я упала на колени у источника.

И кричала.

Не знаю, сколько.

Может, мгновение. Может, целую жизнь.

Подземный зал вернулся ко мне рывком: чёрный камень, серебряные прожилки, чаша с водой, кукла Мариам, зажатая в руках. Воздуха не хватало. В груди что-то рвалось — не физически, глубже.

Тамара стояла передо мной.

Уже не только отражением.

Полупрозрачная, бледная, в той самой белой рубашке из последней ночи. На её лице не было обвинения.

И от этого было хуже.

— Прости, — выдохнула я. — Прости меня. Я не знала. Я не знала, как больно.

«Теперь знаешь».

— Они убили тебя.

«Не до конца».

— Что это значит?

Она посмотрела на источник.

«Я держалась за дом. За детей. За то, что не успела сказать. Поэтому ты услышала письмо. Поэтому Шавцихе впустила тебя».

— Почему я?

Тамара впервые улыбнулась.

Устало.

Печально.

«Потому что ты тоже была выброшена. Дом любит выброшенных. Они лучше других знают цену двери».

Слёзы текли по моему лицу.

— Я не справлюсь.

«Справишься плохо. Но живые редко справляются красиво».

Я почти рассмеялась сквозь слёзы.

— Ты злишься, что я в твоём теле?

Тамара долго молчала.

Потом подошла ближе.

«Я злюсь, что моё тело научилось говорить только после моей смерти».

Эти слова ударили так сильно, что я опустила голову.

— Я могу вернуть его тебе?

Тишина.

Капля упала в источник.

«Нет».

Одно слово.

Спокойное.

Окончательное.

— Тогда что мне делать?

Тамара подняла руку и коснулась моей метки. Я почувствовала не пальцы — холод воды и жар огня.

«Жить. Но не так, как я. Не проси разрешения быть нужной».

Метка вспыхнула.

Боль прошла по руке, по груди, по горлу. Я задохнулась, но не отступила. Вода в источнике поднялась выше, закружилась вокруг меня, не касаясь кожи.

Голоса зазвучали со всех сторон.

Женские.

Детские.

Старые.

Голоса Шавцихе.

«Назови, кого защищаешь».

Я подняла голову.

— Темура.

Вода вспыхнула синим.

— Мариам.

В глубине источника мелькнули серые глаза.

— Луку.

Тёмная чешуя, серебристый отблеск.

— Марту.

Шёпот трав.

Я замолчала.

Голос источника стал громче:

«Назови себя».

Я открыла рот.

И не смогла.

Арина?

Тамара?

Чужая душа?

Лишняя жена?

Женщина, которая умерла в дождь?

Женщина, которая живёт в чужом теле?

Источник гудел всё сильнее. Вода поднималась. Воздух сдавил лёгкие.

Тамара смотрела на меня.

Не помогала.

Не подсказывала.

Потому что это была моя часть испытания.

— Я… — прошептала я.

Слова застряли.

Перед глазами вдруг вспыхнула не память Тамары.

Моя.

Квартира. Чемодан. Бывший муж у двери. Его голос: «Ты же понимаешь, я не могу оставить ей ничего. Она беременна». Я молчу. Киваю. Подписываю бумаги. Отдаю ключи. Ухожу с двумя сумками.

Не борюсь.

Не потому что согласна.

Потому что страшно остаться совсем одной.

Источник понял.

И отозвался.

«Цена не уплачена».

Я вздрогнула.

— Что?

Тамара побледнела ещё сильнее.

«Ты вынесла мою боль, чужая душа. Но дар не даётся тем, кто прячется только в чужой правде».

Вода коснулась моих колен.

Ледяная.

Живая.

«Признай свою».

— Какую?

Но я уже знала.

Конечно, знала.

Самое страшное всегда знаешь заранее.

Источник Шавцихе признал меня.

Но не полностью.

Он требовал цену.

Не кровь. Не смерть. Не красивую жертву.

Правду о себе.

Ту, от которой я бежала даже после смерти.