Глава 12 Ты сам отказался от меня

— Я запрещаю.

Одно слово Левана упало во двор Шавцихе тяжело, как камень в колодец.

И все замолчали.

Даже Совет.

Даже Тариэл.

Даже дом, который до этого гудел в стенах, будто старый зверь перед броском, вдруг притих. Вода в сухом фонтане перестала капать. Белые ленты испытания лежали у моих ног, похожие на бинты, приготовленные заранее для тела, которое ещё не успело умереть.

Леван стоял напротив меня.

В чёрном дорожном плаще, с влажными от тумана волосами, с глазами, в которых горел не просто гнев. Там было что-то хуже. Уверенность. Та самая, с которой мужчины протягивают руку к женщине, когда им кажется, что она всё ещё принадлежит им — хотя они сами только что выбросили её за дверь.

— Ты запрещаешь? — спросила я тихо.

Он шагнул ближе.

— Да.

Сурен, архимаг Совета, наблюдал за нами с плохо скрываемым удовольствием. Ему нравилось это. Конечно, нравилось. Муж, даже бывший, пришёл остановить непокорную женщину. Закон снова мог спрятаться за мужским голосом.

Кетеван здесь не было, но её тень стояла между нами: золотые глаза, сладкий запах граната, рука на животе, улыбка победительницы.

А за моей спиной были дети.

Темур молчал, но я слышала его дыхание — прерывистое, злое. Мариам держала Луку. Маленький драконёнок тихо скулил, и каждый этот звук впивался мне под рёбра.

Если я отступлю сейчас, они запомнят.

Не мои слова. Не обещания у обрыва. Не то, как я говорила: «Я не отдам вас добровольно».

Они запомнят, что пришёл мужчина и сказал «запрещаю».

И я послушалась.

Нет.

Больше нет.

— Интересно, — сказала я. — Когда вы запрещали Кетеван входить в вашу жизнь?

Леван побледнел.

— Не начинай.

— Когда вы запрещали Совету называть меня неполноценной?

— Тамара…

— Когда запрещали своим людям вывезти меня из вашего дома, как ненужную мебель?

Его лицо стало жёстче.

— Я приехал, чтобы защитить тебя.

Это прозвучало почти искренне.

И от этого стало больнее.

Потому что искренность, пришедшая слишком поздно, не лечит. Она только показывает, что человек всё-таки мог быть другим. Просто не захотел тогда, когда это ещё имело значение.

Я посмотрела на его руки.

Сильные. Красивые. Руки князя. Руки дракона. Руки мужчины, который мог бы удержать прежнюю Тамару, если бы однажды протянул их не для приказа, а для помощи.

— Вы приехали защитить меня? — повторила я. — От кого, Леван? От Совета, который сам же слушали, когда он объявлял вашу жену пустой? От испытания, которое я выбрала сама? Или от меня самой, потому что женщина без вашего разрешения вдруг стала неудобной?

Он сжал челюсть.

— Ты не понимаешь, что такое испытание Матери гнезда.

— Зато я прекрасно понимаю, что такое жить в клетке, которую называют защитой.

Тариэл стоял сбоку. Молчал. Но я чувствовала его взгляд. Не насмешливый, не колкий. Впервые — почти бережный. Будто он мог вмешаться, мог спалить половину двора, мог вырвать меня из этой ловушки силой, но понял: сейчас это не его бой.

Это мой.

Леван сделал ещё шаг.

— Ты умрёшь.

— Возможно.

— И ради кого? Ради трёх дефектных драконят, которых ты знаешь несколько дней?

Темур резко зарычал.

Я обернулась только взглядом.

— Тихо.

Мальчик замолчал, но в его глазах вспыхнул огонь.

Я снова посмотрела на Левана.

— Не смейте называть их так.

Он будто не услышал.

— Тамара, это не твоя война.

Вот оно.

Самое страшное.

Не оскорбление. Не холодность. Не даже измена.

А то, что он до сих пор решал за неё, что является её жизнью, её болью, её войной.

— А что было моим? — спросила я.

Он замер.

— Что в этом браке было моим, Леван? Комната, где я плакала так тихо, чтобы вам не мешать? Место за столом, где я ждала вас с ужина, на который вы не приходили? Брачная метка, которую вы вспомнили только сейчас, когда она стала вам удобна?

Его глаза потемнели.

— Я не знал…

— Не знали? — я усмехнулась. — Как удобно. Мужчины вашего рода, кажется, сделали из незнания наследственное право. Вы не знали, что ваша жена угасает. Не знали, что в Шавцихе прячут детей. Не знали, что Кетеван приходила сюда ночью. Не знали, что Совет лжёт. Не знали, что ваша жена была живым человеком, а не приложением к вашему имени.

На последней фразе голос сорвался.

И это разозлило меня ещё сильнее.

Я не хотела, чтобы он слышал боль. Не он. Не сейчас. Не после всего.

Леван смотрел так, будто каждое слово не просто попадало в него — запаздывало. Как стрела, выпущенная годы назад и только теперь нашедшая цель.

— Кетеван была в Шавцихе? — спросил он глухо.

Сурен резко повернул голову.

Тариэл чуть прищурился.

Я поняла: сказала лишнее.

Но отступать было поздно.

— Спросите у своей истинной, — произнесла я. — Она, кажется, лучше меня знает дорогу в этот дом.

Леван шагнул ближе.

— Что она делала здесь?

— А теперь вам интересно?

— Тамара.

— Нет.

Слово вышло тихим.

Но оно остановило его лучше стены.

Я подняла руку, показывая метку. Чёрное крыло полыхнуло, и вода в фонтане снова ударила о камень.

— Вы отказались от меня перед Советом, князь Арагвели. Не смейте вспоминать о правах, когда речь зашла о моей жизни.

Он побледнел.

Не от злости.

От понимания.

Позднего, бесполезного, но настоящего.

— Я не хочу твоей смерти, — сказал он.

И впервые я поверила.

Он правда не хотел.

Но в этом и была вся жестокость: иногда человек не хочет твоей смерти, просто равнодушно создаёт все условия, чтобы ты исчезла.

— Тогда не стойте у меня на пути.

Сурен ударил посохом о камень.

— Довольно семейных сцен. Требование испытания принято. Княгиня Орбелиани, если вы войдёте в зал источника, назад дороги не будет. Совет снимает с себя ответственность за последствия.

— Разумеется, — сказала я. — Ответственность вообще не ваша сильная сторона.

Тариэл тихо фыркнул.

Сурен сделал вид, что не услышал.

Марта подошла ко мне, держа в руках белую ленту. Лицо старухи было мокрым от слёз, но руки не дрожали. Она обвязала ленту вокруг моего запястья, ниже метки.

— Это зачем? — спросила я.

— Чтобы дом знал, что ты вошла живой.

— А если выйду?

Марта сжала мои пальцы.

— Тогда лента станет красной.

— А если не выйду?

Она не ответила.

И этого хватило.

Лука вдруг вырвался из рук Мариам и бросился ко мне. Неуклюже, царапая коготками камень. Упал у моих ног и ткнулся мордой в подол платья.

— Лука…

Он заскулил.

Я опустилась перед ним на колени, забыв о Совете, о Леване, о Тариэле, обо всех.

— Я постараюсь вернуться, слышишь?

Он смотрел на меня огромными глазами.

Нельзя обещать детям невозможное.

Темур это уже говорил.

Поэтому я сказала честно:

— Я очень постараюсь.

Мариам подошла следом. Вложила мне в ладонь свою тряпичную куклу.

— Возьми. Она не боится темноты.

У меня защипало глаза.

— А ты?

Девочка пожала плечом.

— Я привыкла.

Вот это и было самым невыносимым.

Я прижала куклу к груди.

Темур стоял последним. Упрямый, бледный, с сомкнутыми губами. Я думала, он ничего не скажет. Но он вдруг подошёл и сунул мне в руку маленький нож — тот самый кухонный, тупой, который чистил весь день.

— Он бесполезный, — сказал он.

— Спасибо.

— Но с ним не так страшно.

Я посмотрела на него и поняла: если сейчас обниму, он оттолкнёт. Поэтому просто кивнула.

— Я верну.

— Себя верни, — буркнул он и отвернулся.

Тариэл ждал у входа в дом.

Когда я подошла, он тихо сказал:

— Последний шанс передумать.

— Вы опять?

— Я обязан попробовать.

— Кому обязаны?

Он посмотрел на детей.

— Тем, кого однажды не смог удержать от смерти.

Ответ был слишком честным.

Я хотела спросить. Очень. Но не стала.

— Если я не выйду…

— Выйдешь.

— Месхи.

— Выйдешь, — повторил он жёстче. — Потому что я ещё не закончил учить тебя держать посох. А я ненавижу незавершённые дела.

Я неожиданно улыбнулась.

— Как романтично.

— Не привыкай.

Он протянул руку и поправил край белой ленты на моём запястье. Короткое касание. Почти случайное. Но от него стало теплее, чем от всех факелов во дворе.

Леван видел.

Я почувствовала это спиной.

Но не обернулась.

Больше нет.

Маги Совета открыли путь в подземелье.

В центре главного зала Шавцихе сухой фонтан раскололся. Каменная чаша разошлась на четыре части, и вниз открылась лестница. Из глубины пахнуло холодной водой, землёй и чем-то древним — таким старым, что рядом с ним человеческая боль казалась каплей, но почему-то именно из капель и состояло это море.

Сурен встал у края.

— Вниз вы пойдёте одна.

— Как неожиданно. Я уже начала привыкать к вашей заботе.

Он не улыбнулся.

— Там нет ни Совета, ни изгнанника, ни бывшего мужа. Только источник. И то, что вы принесёте с собой.

Я посмотрела вниз.

Ступени уходили во мрак. На стенах тускло мерцали символы Орбелиани — ладонь, звезда, крыло, детская ладонь, круг воды.

Метка на запястье болела всё сильнее.

Я сделала первый шаг.

И вдруг Леван сказал:

— Тамара.

Я остановилась.

Не потому, что он имел право.

Потому что голос изменился.

В нём не было приказа. Впервые.

Я обернулась.

Он стоял у края круга, не смея приблизиться. Такой же красивый, сильный, страшный. И почему-то сейчас — потерянный.

— Если ты выйдешь, — сказал он, — мы поговорим.

Я долго смотрела на него.

В прошлой жизни за такую фразу я бы ухватилась. Потом. Когда-нибудь. Мы поговорим. Мы всё объясним. Я не хотел. Ты не так поняла. Дай мне шанс.

Сколько женщин живёт на этих будущих разговорах, которые никогда не спасают настоящее?

— Нет, Леван, — сказала я.

Он вздрогнул.

— Мы не поговорим, если я выйду. Вы будете слушать.

И пошла вниз.

Ступени были холодными. Тьма сгущалась с каждым шагом. Звуки двора исчезли быстро: голоса, шорох плащей, дыхание детей, даже тяжёлое молчание Тариэла. Осталось только моё сердце и капли воды где-то внизу.

Чем глубже я спускалась, тем сильнее казалось, что иду не под дом, а внутрь чужой памяти.

На стенах вспыхивали образы.

Женщина с младенцем на руках стоит перед закрытыми воротами. Девочка прячет в подоле хлеб для мальчика с обожжёнными пальцами. Молодая Тамара бежит по коридору, прижимая к груди свёрток. Марта плачет над пустой колыбелью. Кетеван улыбается в золотом свете.

Я зажмурилась.

— Нет. Не сейчас.

Тьма ответила шёпотом.

«Сейчас».

Последняя ступень исчезла под ногой, и я вышла в подземный зал.

Он был огромным.

Невозможным.

Под всей крепостью лежала пещера, стены которой были из чёрного камня с серебряными прожилками. В центре находился источник — круглая чаша, вырубленная прямо в скале. Воды в ней было совсем немного, тонкий слой, как зеркало после дождя.

Но в этом зеркале отражалась не я.

Тамара.

Прежняя.

Бледная, измученная, с глазами, полными такой боли, что я едва не отступила.

Она смотрела на меня снизу, из воды, будто из другого мира.

Я прижала к груди куклу Мариам.

— Тамара?

Вода дрогнула.

И голос прозвучал не в ушах.

Внутри.

Тихий. Усталый. Женский.

«Ты заняла моё тело».

Я не могла вдохнуть.

— Я не хотела.

«Знаю».

— Прости.

Отражение Тамары подняло руку и коснулось поверхности воды изнутри. По чаше пошли круги.

«Просить прощения легко, чужая душа».

Я закрыла глаза.

Слёзы всё-таки потекли по лицу.

— Что ты хочешь от меня?

Тишина стала тяжелее камня.

Потом голос прежней Тамары прошептал:

«Не обещания. Не жалость. Не красивую храбрость».

Я открыла глаза.

Отражение приблизилось, будто вода стала глубже.

«Сможешь ли ты вынести мою боль?»