Книга лежала на диване, заглавием вниз. Он не помнил, чтобы оставлял её так – может быть, лев смотрел её один. Но это неважно. Оскар взял книгу и собирался пролистнуть несколько первых страниц, чтобы начать с того места, откуда начинал обычно, но посмотрел на титульный лист и замер.

Аккуратным старомодным почерком прямо под названием там было написано:

«Моему замечательному дорогому Оскару в день его рождения от бабушки».

Мир словно отдалился, Оскар почувствовал себя очень-очень одиноким. Как будто он проснулся, а сон развеялся и его уже не поймать.

Бабушка. Когда мама сказала ему, он замотал головой, отказываясь верить, что это правда. Неужели её больше никогда не будет рядом? Как такое возможно? Они виделись только накануне. Ходили в заповедник, смотрели на утят и на здоровенных лягушек-быков. И теперь вдруг… её нет.

Больше нет.

А теперь и родителей нет.

Перед ним пронеслись картины последних дней: Карлтон, чайка, логово, куртка Малькольма, лорд Нельсон, снег, а потом ночной прыжок с парашютом. Всё это было здорово. Он никогда этого не забудет: эти удивительные выходные изменили его. Оскар чувствовал, что повзрослел. Да, всё было просто волшебно, но теперь он не мог не думать о родителях.

Они часто бывали заняты. То один, то другой уходил на работу – очень рано, когда Оскар ещё спал. И по выходным частенько запирались в кабинете и работали. Или развешивали на верёвки сушиться бельё и одежду, мыли посуду, готовили обед. Даже играя с ним, они постоянно отвлекались, обычно – на телефон.

А вот лев никогда.

У него и телефона-то не было. Он словно бы существовал только для Оскара – хотя теперь это было неважно. Оскар вдруг понял: пусть его родители и не были идеальными – что с того. Да, они не отдавались ему полностью, но они должны были работать, он это понимал. Но главное – они были его родителями. Его собственными мамой и папой, и любили его. Он тоже любил их, и, пусть даже в последние дни произошло столько удивительного, он всё-таки тосковал по ним. Эта тоска камнем лежала у него на сердце, и этого невозможно больше не замечать.

Слёзы подступили словно из самого сердца, лились из груди и выплёскивались из глаз: горячие, жгучие слёзы, они ослепляли его, так что он не замечал льва, пока тот не подошёл совсем близко.

Огромный, настоящий очень старый лев.

Что он сделает, чтобы утешить его? Оскар был уверен, что лев обязательно попытается. Ведь он все эти дни старался развеселить его. Но, взглянув на льва, Оскар не поверил своим глазам: тот был такой понурый, уставший и потрёпанный. Оскар посмотрел на его морщинистое измученное лицо, а потом на сморщенный обвислый живот.

– Сделаем логово? – спросил он, надеясь, что это поможет льву забыть ненадолго его тревоги, а, может, и развлечёт немного.

Но лев покачал головой.

– Или почитаем? Всего пару раз. Я не стану тебя долго заставлять, раз ты устал.

– Нет, – сказал лев и добавил: – Я не волнистый попугайчик.

– Что…?

– Волнистый попугайчик, Оскар. Хотя порой мне хочется им быть. Я уже говорил тебе. Но я не попугайчик.

Оскар нахмурился. Он не понимал, почему лев заговорил об этом. При чём тут это? Он хотел уже предложить что-нибудь ещё: сыграть в монополию или чтобы лев ещё разок прокатил его на спине.

Но остановился.

И словно очнулся.

Невероятно.

Как глупо!

Почему он только теперь додумался? Ответ ведь очевиден. Он был прямо перед ним.

– Но ты мог бы им стать.

Лев не понял.

– Попугайчиком, – пояснил Оскар. – Ты мог бы стать им. Ты же умеешь превращаться.

– Всё равно – никакой разницы.

– А вот и нет, – настаивал Оскар. – Неужели ты не понимаешь? Ну пусть не в попугайчика, я не настаиваю. Можно и не в жука. И не в чайку или щегла. Не в овчарку или саранчу.

– К чему ты клонишь?

Оскар тяжело вздохнул, его руки, лежавшие на спинке дивана, сжались в кулаки. Он посмотрел прямо в большие жёлтые глаза льва, скрестил пальцы, и в груди у него затеплилась надежда – такая сильная, какой он никогда в жизни не испытывал.

– А ты можешь превратиться в моих родителей?