В моих первых воспоминаниях дядя Спид подхватывает меня на руки и сажает на свою любимую неоседланную лошадь. В три года мне кажется, будто земля осталась где-то далеко внизу. Стараясь удержаться, я вцепляюсь в лошадиную гриву. Мне нравится сидеть так высоко, но оставаться там надолго не получается. Мама боится, что я упаду, и ругает старшего брата отца за то, что тот подверг меня опасности. Моя первая короткая верховая прогулка многое во мне изменила. С тех пор я одержима животными, особенно лошадьми.

Слушая родственников, я привыкла гордиться тем, что в нашей семье есть спортсмены, ковбои и герои войны. Отцу всегда нравилось рассказывать, как он и его братья получили имена. Их отец Фред во время Второй мировой войны служил радистом, но больше всего ему нравилось летать в облаках. В Англии, где он служил в 8-м полку ВВС, Фред был стрелком на В–17. В 1945 году, когда ему было двадцать шесть лет, его наградили медалью «За воздушные операции». Для моего дедушки Фреда это все решило. Когда он вернулся домой в Калифорнию и они с бабушкой Дейзи решили обзавестись детьми, он настоял на том, чтобы имена сыновей были связаны с его страстью. Первым родился Спид (Скорость), затем мой отец Скай (Небо) и, наконец, Джет (Реактивный самолет). У бабушки с дедушкой были и дочери, но им дали обычные имена: Сэнди и Кэрол.

Отец и его братья и сестры росли в 1960–1970-х годах в Сакраменто, городе, который сильно отличался от Сан-Франциско, хотя их разделяет всего сто миль. В то время как хиппи в сан-францисском районе Хейт-Эшбери одевались в «варенку», выступали против войны и за свободную любовь, соседи отца носили джинсы «Рэнглер», придерживались консервативных взглядов и верили в пользу тяжелого труда.

Например, мой дядя Джет в восемь лет вел уроки американской кадрили; тем же самым он зарабатывает на жизнь и сейчас. Отец любил все чинить руками. Долговязый, улыбчивый, он редко где-то появлялся без своей стетсоновской ковбойской шляпы.

Моя мама Линн была более свободолюбивой. Она родилась в 1960 году у моей бабушки Шелли и ее второго мужа, которого я никогда не видела. Их брак окончился три года спустя, когда родилась мамина младшая сестра. После того Шелли отправила обеих дочерей жить к Диди, своей матери, в Ричмонд (Вирджиния). Моя бабушка по материнской линии в свое время входила в теннисную команду Колледжа Вассара, стала одной из первых профессиональных теннисисток в стране и бросать спорт не собиралась. В 1960-х годах Шелли держалась рядом с дочерьми, служа главным тренером в клубах Вирджинии-Бич и Ричмонда. Но в 1970 году она переехала на 800 миль западнее, в Чикаго, свой родной город, и стала управляющей теннисным клубом. Не знаю, удалось ли матери справиться с тем, что ее бросили.

Несмотря на то что Шелли жила отдельно, она установила для дочерей много правил. И мама, и ее сестра (которую тоже зовут Вирджиния) должны были коротко стричь волосы, что мама терпеть не могла. Зато бабушка Диди выросла в богатой семье, и для нее внешность много значила. Она хотела вырастить из своих внучек хорошо воспитанных красавиц-южанок.

Потом Шелли вышла замуж в третий раз, за высокопоставленного теннисиста по имени Бакки Уолтерс-младший, и переехала во Флориду, где вступила в теннисный клуб Палм-Бич. Тогда она послала за дочерьми, но моя мать после приезда ясно дала понять, что не хочет расти с отчимом, не говоря уже о старшем сводном брате (у Бакки был сын от предыдущего брака). Мама и Шелли постоянно ссорились. Мама всегда была упрямой и презирала новую семью, тем более что прежде ее мать, судя по всему, не слишком заботилась о детях. Как бы там ни было, мама сбежала и автостопом добралась до Сан-Франциско. Я не очень много знаю о том, как прошло ее путешествие, зато знаю, что она начала называть себя хиппи и отрастила длинные рыжие волосы. В шестнадцать лет она вышла замуж за военного по имени Крег, и у них вскоре родился сын Дэнни. В семнадцать лет мама развелась и снимала квартиру вместе с еще одной матерью-одиночкой. Хотя забот у нее было выше крыши, она каким-то образом окончила среднюю школу.

Как-то после обеда, покупая Дэнни рожок с мягким мороженым в «Дейри Фриз», мама познакомилась со Скаем Робертсом, симпатичным парнем с рыжеватыми волосами в ковбойской шляпе. Они сразу же влюбились друг в друга — во всяком случае, так мне всегда рассказывали. Скаю понравилась огненно-рыжая грива Линн, ее веснушки и широкая зубастая улыбка. Линн понравилось, как Скай расхаживал с важным видом — и как его не оттолкнуло то, что у нее уже есть ребенок. Позже отец отрастил пивной животик и то, что я называю «робертсовским носом», широким у основания и луковицеобразным на конце. Но тогда он был высоким и стройным, с коротко стриженными бородкой и усами. Мама не смогла устоять.

С самого начала отец обращался с Дэнни как со своим родным сыном. Он сказал, что хочет еще детей, чем тронул мамино сердце. Может быть, думала она, их семья будет лучше той раздробленной, из которой она вышла. В декабре 1982 года мои родители обвенчались в лютеранской церкви Святого Петра в Элк-Гроув, южнее Сакраменто. Через восемь месяцев у них родилась я: Вирджиния Ли Робертс. Все называли меня Дженна. Согласно семейной легенде, после моего рождения бабушке Шелли захотелось помириться с мамой, старшей дочерью, с которой они отдалились друг от друга. После ряда междугородних телефонных звонков они с матерью помирились, и вскоре отец, мать, Дэнни и я уже мчались на восток в подержанном автодоме «Уиннибаго», который они купили по дешевке.

Первое, что поразило меня во Флориде, — океан. Прежде я еще никогда его не видела. Мне нравился соленый запах. Сначала мы жили у бабушки Шелли в Уэст-Палм-Бич, недалеко от пляжа, и вскоре я многое о ней узнала.

Она не позволяла нам называть ее «бабушкой» — наверное, потому, что не хотела подчеркивать свой возраст. Мы, дети, должны были называть ее Гамма. Более того, она, кажется, просыпалась с «Кровавой Мэри» в одной руке и сигаретой в другой. Самые жаркие часы Гамма всегда проводила у бассейна в своем теннисном клубе, и ее уже коричневый загар все темнел и темнел. Она часто играла в нарды с друзьями. В сумочке носила флакон с детским маслом. Были у нее и другие странности. Фанатка чистоты, Гамма была из тех женщин, которые закрывали мебель пленкой; когда я причесывалась, она выгоняла меня на улицу. Педагогическая жилка у нее отсутствовала. Но я восхищалась тем, как она жила на своих собственных условиях. Учитывая стремление Гаммы все контролировать, мама не хотела долго жить с ней под одной крышей. Вскоре родители нашли небольшой одноэтажный дом в стиле ранчо с тремя спальнями в Локса-хатчи, городке примерно в получасе езды от Уэст-Палм-Бич. Сейчас в Локсахатчи разводят призовых лошадей, но тогда городок славился своими жителями-отступниками, свободными правилами землепользования и экзотическими животными. Отчасти окруженный цитрусовыми рощами, Локсахатчи граничил с последним оставшимся участком северных болот Эверглейдс. Живя рядом с дикой природой, наши новые соседи позволяли себе держать не только разбитые школьные автобусы во дворах, но также игуан, павлинов, альпак и эму. Много лет спустя один сосед хранил в морозильнике в гараже труп краснокнижной пантеры. Таким был Локсахатчи в 1980-е: диким, независимым, далеким от цивилизации.

Наш новый дом был неказистым, но родители, как могли, старались его улучшить. Мама посадила в палисаднике подсолнухи и маргаритки. Отец засеял газон травой, построил сарай, возвел амбар. А я? Днем я исследовала лес, граничивший с нашим участком. В нашей части Флориды росли два вида кипарисов, не похожие на высокие итальянские кипарисы, которые я помнила по Сакраменто. Флоридские кипарисы росли в местах, пропитанных водой. Помню, сосед объяснял, что болотный кипарис, тонкий и легкий, получил свое название, потому что сбрасывал листву зимой. Но больше меня завораживало то, как эти деревья, когда вода поднималась, выращивали особые корневые системы — все называли их «коленями». Они росли из земли, погруженной в воду, и тянулись вверх, доставляя кислород кроне. Эти кипарисы умели выживать — некоторые из них прожили шестьсот лет, — и я восхищалась ими. Кроме того, я любила то, что можно было увидеть с самых верхних ветвей самых высоких ежовых сосен, которые растут на болотистой почве. Я, бывало, забиралась наверх и прыгала вниз, как опоссум, смеясь, когда мир переворачивался с ног на голову. Я так здорово лазала по деревьям, что родители прозвали меня Питером Пэном. Конечно, летать я не умела, зато была бесстрашной и уверенной, как будто в самом деле умела летать.

Месяц спустя мне исполнилось пять лет, и мама отвела меня в детский сад при Хейверхиллской баптистской дневной школе. Занятия продолжались всего несколько часов в день и в основном были рассчитаны на то, чтобы дети привыкли к школе. И все же у меня сохранился табель с рисунком: два улыбающихся ребенка, мальчик и девочка, которые сидят вместе на полу и оба держат на коленях открытые книги. Помню радость, какую я ощутила той осенью, когда научилась читать. Как я изумилась, узнав, что есть такое место, как библиотека, где любой может брать книги бесплатно.

Через пять месяцев после того, как я пошла в Хейверхилл, в феврале 1989 года, родился мой младший брат, Скай Рокет Робертс. Я называла его Скайди Вами или просто Скайди. Когда его привезли домой из клиники, родители поставили его колыбельку в мою комнату, и мне казалось, что он почти мой ребенок. Ночью, если он плакал, именно я вставала и утешала его. Я обожала Скайди, и, когда он подрос — блондин с карими глазами, очень красивый, — начало происходить что-то хорошее. После рождения Скайди мама какое-то время работала кассиром в банке, но ушла после ограбления, когда грабители держали ее под прицелом. Теперь я понимаю, как ее напугало то происшествие, но в то время оно казалось нам, детям, благом: мы радовались, что мама проводит с нами больше времени. Отец начал искать работу на стройках и в ремонтных организациях. Мой сводный брат Дэнни рос задиристым парнем. Даже после того, как ему в драке выбили передний зуб, он всегда как будто искал неприятности на свою голову. Но он был моим старшим братом и заботился обо мне. Отец и мать все чаще ходили с пивными банками в руках. И все же я была счастлива — думаю, и мои близкие тоже. В те дни меня радовало сознание, что маме нравится иметь дочь. У меня сохранился детский альбом, который она для меня сделала; там так много фото, что он с трудом закрывается. Вот я сижу на стуле рядом с моей любимой трехцветной кошкой; я босиком на пляже, кидаю лопаткой песок в ведро; я в костюме Белоснежки на Хеллоуин. Там же сохранилась прядь моих волос, перевязанная розовой лентой. Мама без конца что-то писала, обращаясь ко мне. Она называла меня: «Моя особенная девочка!» Когда у меня вылезли веснушки, совсем как у мамы, она называла их «ангельскими поцелуями» и уверяла, что они меня красят. И со Скайди мама мне полностью доверяла. Однажды, когда мы играли в песочнице под домом на дереве, который построил для нас папа, Скайди дернул меня за футболку. «Сестренка!» — сказал он. Обернувшись, я увидела, что он показывает на змею, которая ползла к нам. Я не особенно боялась рептилий — однажды я даже держала ящерицу в обувной коробке под кроватью и каждую ночь наливала воду в крышечку, чтобы ящерица пила, — но интуиция подсказала, что эта змея опасна. Я схватила Скайди и побежала к дому, громко крича. Выскочив на крыльцо, мама увидела смертельно опасную мокасиновую змею, которая ползла в траве. Позже она говорила, что я спасла Скайди жизнь.

Мне нравилась наша улица. Мы жили во втором доме слева на Рэкли-роуд, совсем рядом с семьей Рэкли. Можно подумать: раз наша грунтовая дорога носила их фамилию, Рэкли наверняка жили на самом лучшем участке земли. Судя по всему, они распродали самые лучшие куски земли вокруг, а себе оставили самые грязные и запущенные. К тому времени, как мы там поселились, клан Рэкли можно было назвать типичной деревенщиной. Они были грубыми, жесткими, держали множество брехливых собак, а перед их домом не было палисадника.

На нашем участке был маленький прудик с крошечным островком посередине; после того как отец построил узкий мост, который связывал островок с ближайшим куском берега, остров стал моим любимым местом. Я проводила там многие часы за чтением, рисованием и мечтами о том, какой станет моя жизнь. Однажды, когда там мечтала, я увидела, как аллигатор схватил черепаху, огромную, словно автомобильная шина, которая высунула голову из воды. Я никогда не видела такую большую черепаху, поэтому мне, конечно, захотелось ее поймать. Мама сказала, что я должна спросить Рэкли.

— Они научат, что делать, — сказала она.

И они научили. Один из мальчиков Рэкли — их было несколько, в том числе близнецы — насадил на крючок с колокольчиком кусок мяса и забросил его в воду. Через два дня, когда колокольчик зазвонил, я в благоговейном ужасе наблюдала за тем, как братья Рэкли вытащили окровавленную черепаху из пруда. Челюсти у нее щелкали. Позже в тот же вечер в нашу дверь постучали — еще один мальчик Рэкли. Он сказал, что его мама сварила черепаховый суп и приглашает нас его попробовать. Я поблагодарила, но отказалась. Тогда я уже решила, что хочу стать ветеринаром, — с тех пор, как услышала, что за заботу о животных некоторые люди платят. Поэтому есть черепаху мне не хотелось. Я просто разволновалась, так близко увидев острый черепаший клюв и чешуйчатый панцирь.

Мы, дети, не страдали от недостатка приключений. Бывало, сооружали импровизированные велорампы из досок и шлакобетонных блоков и взлетали вверх, но нам как-то удавалось не слишком сильно пораниться. Мы гордились тем, что могли справиться со всем, что предлагал нам Локсахатчи. Однажды, после того как отец обнес наш участок электрическим забором, мы по очереди проверяли, кто может схватиться за него и дольше всех продержаться. В другой раз Дэнни провалился в дыру в сгнившей крыше, на которую нам нельзя было залезать, и сломал руку. Если бы нас спросили, мы бы ответили, что живем в раю. Всякий раз, когда мама брала нас с собой в гости к своей сестре, жившей с детьми в многоквартирном доме в Норс-Палм-Бич, мы не могли поверить, как наши кузены могут не умереть со скуки в этом месте.

— Как же вы тут развлекаетесь? — спрашивала я, стараясь не выдавать свою жалость к ним.

Однако в мои повадки девчонки-сорванца вмешалась реальность: я пошла в начальную школу. Может быть, все дело было в недостатках ее воспитания, но у мамы имелись весьма четкие представления о том, как, по ее мнению, должна выглядеть единственная дочь, когда выходит во внешний мир. Меня вдруг заставили променять джинсы на кружевные платья, которые я ненавидела почти так же, как яркие ленты, которые мама упорно вплетала мне в волосы каждое утро.

И все же в первом классе мне нравилось. Моей любимой учительницей была миссис Макгерт, которая посоветовала мне прочесть «Паутину Шарлотты» о девочке по имени Ферн, которая, как я, жила на ферме. Я тоже рано вставала; мне всегда не терпелось поскорее начать новый день. Как и у Ферн, у моей семьи были собаки, козы и куры — хотя не было таких поросят, как славный Уилбер в книге. Мне понравилась эта книга. По вечерам, когда мама заходила пожелать мне спокойной ночи, я просила, чтобы она почитала мне ее. В те вечера, когда родители напивались и я укладывалась сама и укладывала Скайди, я читала ему вслух, особенно конец, когда Шарлотта рассказывает Уилберу о том, какая чудесная жизнь его ждет — «этот чудесный мир, эти драгоценные дни». Приятно было сознавать: Уилбер был так дорог фермеру Зукерману, что поросенку никогда-никогда не причинят вреда.

Примерно в то же время мама ясно дала понять, что девочки — это не только платья и ленты в косах. Я никогда не уклонялась от домашних дел, особенно с животными — не отказывалась кормить их, чистить стойла, заводить в загоны на ночь. Я часами учила нашего козла Корделиуса ходить на задних ногах. И вдруг мать сказала, что я должна помогать ей заботиться и о членах нашей семьи. В число моих новых дел входило каждый вечер накрывать на стол и убирать со стола, помогать мыть посуду и раз в неделю пылесосить все комнаты в доме. Ни один из братьев не должен был помогать, но, когда я спросила маму, почему так, она ответила, что девочкам нужно учиться такому, что не нужно мальчикам.

— Когда-нибудь у тебя будет муж, — сказала она, — и тебе придется все это делать для него.

Сейчас мне смешно вспоминать ее слова, ведь ее саму нельзя было назвать очень хорошей хозяйкой. Внутри наш дом часто выглядел так, словно по нему прошел торнадо. Но смысл маминых слов был ясен: мы с ней женщины, и мне придется взвалить на свои плечи часть ее ноши.

В нашей семье были свои ритуалы. Каждый вечер мы ужинали за кофейным столом: рыбные палочки, куриные стрипсы — то, что продавалось со скидкой в местном супермаркете. Всегда был включен телевизор — обычно сериал «МЭШ», который я терпеть не могла, или «Симпсоны», которых я любила.

Каждое утро я перед школой собирала свой обед (а потом и обед для Скайди), хотя никто не учил меня, как это делать. Я просто выдавливала виноградное желе на белый хлеб и клала бутерброд в бумажный пакет. К обеду мой рюкзак издавал запах плесени, как если бы что-то внутри сгнило. Я завидовала детям, которым давали деньги на горячий обед в школе. Но, даже не спрашивая, я понимала, что мне такое недоступно. В нашем доме все деньги, которых было немного, всегда тратились на капризы отца: последнюю модель пикапа или какой-нибудь строительный проект.

Или на пиво.

Если отец что-то вбивал себе в голову, он просто шел и брал, что хотел. Когда мне было лет шесть, я как-то вышла из школьного автобуса и увидела отца, который стоял на дороге.

— Хочу что-то тебе показать, — сказал он, широко улыбаясь.

Я поняла, что «что-то» будет очень хорошим. Он повел меня к дому, я шла за ним, а когда перед нами показался амбар, я увидела ее: красивую черно-белую пони.

— Ее зовут Алиса, — сказал папа, кивая на лошадку, которой утром еще не было. — И она твоя.

Я была поражена. Я подошла к ней так, как учил меня папа: медленно, вытянув вперед ладонь, чтобы лошадка могла ткнуться в нее. Глядя в ее большие карие глаза, я видела в них ум. Я не могла поверить, что у меня есть своя лошадь!

С того дня мы с Алисой стали неразлучны. Я могла бы, наверное, назвать ее по-другому, но не стала, потому что ее имя напоминало «Алису в Стране чудес», книжку, которую я обожала. Моя Алиса была мягкой, терпеливой, ее без труда удалось приучить к седлу, хотя обычно я каталась на ней без седла. Скайди ревновал: пришлось убеждать его, что Алиса никогда не займет в моем сердце его места. Но, по правде говоря, младший братишка, тогда совсем еще малыш, не мог расширить мой мир так, как это сделала Алиса.

Каждый день, когда звенел последний звонок, я спешила к автобусу и считала минуты, пока не подъезжала к дому. Теперь мне приходилось ходить домой дольше; маршрут школьного автобуса изменили после того, как местный свиновод — четвертый человек за год — утонул в коллекторе в конце нашей грунтовой дороги. Его машину засосало в заболоченный канал. Окружной школьный совет не хотел, чтобы та же участь постигла автобус, полный детей. Поэтому теперь меня не довозили до самой Рэкли-роуд, а высаживали в четверти мили оттуда. Мне было все равно. Я бежала всю дорогу до дома, забрасывала повод на шею Алисы, и мы уезжали.

Алиса скакала не быстро, но и не медленно. Она была идеальной, потому что она была моя. Мне нравилось, как от нее пахло, особенно после прогулки, нравилось, как она клала голову мне на плечо, чтобы я могла погладить ее гриву. Я с удовольствием занималась тем, что доставляло ей радость: чистила ее стойло, обрызгивала ее спреем от мух. Когда я учила ее плавать в нашем пруду, мы вместе барахтались на поверхности — девочка и ее лошадка, вместе наслаждаясь прохладной водой.

Когда мы направлялись к лесу, Алиса никогда не брыкалась и не вставала на задние ноги. Она была не только умной, но и чувствительной. На ее спине я чувствовала себя выше. Сильнее. Я знала, что она меня понимает, а я понимаю ее без слов. Алиса была моей союзницей, моей защитницей — как паучиха Шарлотта для поросенка Уилбера. С ней я чувствовала себя в полной безопасности. Я еще не знала, что мне есть чего бояться.